Ночь перед свадьбой

ты вернешься? – Ей не хотелось спрашивать, но притворяться равнодушной, когда он уезжал, было невозможно.
Он пожал плечами, избегая ее взгляда.
– Не могу сказать.
Несмотря на то что эти слова не прозвучали, Мередит все равно услышала их: «Я не вернусь».
Она стояла на ступенях в полном оцепенении, наблюдая, как конюхи меняют лошадей. Ник молча стоял неподалеку. Карета наконец была готова, и Ник повернулся к Мередит. Она чувствовала, что смотрит на него с вызовом, заставляя признать правду, признаться, что он оставляет ее и не собирается возвращаться. Он шагнул к ней, как будто хотел поцеловать ее на прощание.
Она поспешно отступила, слишком оскорбленная, слишком разгневанная, чтобы позволить ему прикоснуться к ней.
На помрачневшем лице его губы сжались в тонкую линию.
– Ты должен ехать, – сказала она, в ее голосе слышались вызов и возмущение. – Не сомневаюсь, в Лондоне у тебя дела. Здесь тебя ничто не удерживает.
Бросив на нее последний острый взгляд, он сел в карету и на минуту придержал дверцу.
– Береги себя. – Это было последнее, что он сказал. Она смотрела на удалявшуюся карету, вытирая щеки и презирая себя за бегущие по ним слезы. Почему она должна плакать? У нее есть все, чего она хотела: надежное положение и обеспеченное будущее ее семьи. Она никогда и не искала любви. Почему она нужна ей теперь?
– Убегая, никогда ничего не добьешься.
Мередит подняла глаза от шитья и сердито посмотрела на тетю, мгновенно поняв, что та имеет в виду.
– Я не сбежала. Сбежал он.
– В самом деле? – с насмешкой спросила тетушка Элеонора, поджав губы. – Значит, ты так и не сказала ему, что любишь его?
С каких это пор ее тетя настаивала на честности?
– Конечно, нет! – резко сказала Мередит. – Зачем мне это нужно? Я не люблю его. – По крайней мере она не оказалась настолько глупой, чтобы признаться ему в этом. Дать обещание верности ему было уже слишком много.
– Ты определенно влюблена, – ответила тетушка Элеонора. – Есть побег в буквальном смысле – такой устроил Ник. А есть побег душевный, какой устроила ты и всегда устраиваешь.
– Чепуха, – фыркнула Мередит, глядя на ряд крохотных розочек, которые вышивала. Дрожащие руки плохо справлялись со стежками. Она поймала себя на том, что ей хотелось, и не впервые, чтобы тетя оставалась в Лондоне, а не вернулась домой, как только услышала, что Мередит в Оук-Ран. Или, вернее, как только услышала, что она в Оук-Ран одна. Безмужняя. Опять. Ее жизнь была достаточно тяжелой и без тетиных колких и довольно жестоких замечаний.
Тетушка Элеонора возобновила свой допрос:
– Так что же мы здесь делаем, когда он в Лондоне?
Улыбка пробежала по губам Мередит. Впервые за много дней. Она не сдержалась:
– Мы?
У нее было мало причин улыбаться после отъезда Ника. Оук-Ран – ее убежище, единственное место, где земля не уплывает из-под ног, – больше не заполняло пустоту ее жизни. С тех пор, как он уехал, ничто не могло снова заполнить ее.
От следующих слов тети улыбка исчезла с ее лица.
– Похоже, ты позволила и другому мужу оставить тебя гнить в деревне. – Она покачала головой и неодобрительно прищелкнула языком. – Вот уж никак не ожидала, что этот брак окажется таким же, как и первый.
Мередит чувствовала, как кровь отливает от ее лица. Тетя только взглянула на нее и поспешила извиниться:
– Дорогая, прости меня. Это была невероятная бесчувственность.
– Нет, вы совершенно правы, – пробормотала Мередит, ожесточая свое сердце и раскачивая головой то в одну, то в другую сторону.
Лицо тети сочувственно скривилось.
– Я…
Мередит махнула рукой, заставляя ее замолчать. Тетушка Элеонора закрыла рот. Отложив шитье, Мередит встала и в молчании долго задумчиво смотрела в высокое окно. Причина, по которой Эдмунд бросил ее, больше не была тайной. Она даже испытала некоторую жалость к своему покойному мужу. Бремя тайной жизни не могло сделать счастливым его существование.
Но Ник?
Никто не заставлял его жениться на ней. Как мужчину со здоровыми мужскими потребности, его интересовал противоположный пол. Потребностями свои он, казалось, был счастлив обрушить на нее. Так в чем же было дело? Почему он не здесь? Не с ней?
Она слишком уважала себя, чтобы броситься следом за ним, вымаливая его любовь. Ведь он бросил ее. Если он все же питал к ней какие-то чувства, кроме вожделения, то гордость требовала, чтобы она ждала, когда он сам приедет к ней. Задумчиво постукивая по губам пальцами, она смотрела в окно, а внутри нее зрело непоколебимое убеждение.
Но он не приедет к ней.
В этом она была так же твердо уверена, как и в том, что солнце зайдет и