Он не супермен и не боец спецподразделения. Он не умеет стрелять от бедра и ломать кирпичи одним ударом ладони. Он не молод и не занимается спортом. Он — не супергерой. Но он привык спасать жизни людей, отвоевывать их у смерти. Он — врач. И когда на планету пришла Смерть, он вступил с ней в бой плечом к плечу с немногими выжившими. Смертельно опасный вирус «шестерка», погибающие города и страны, толпы оживших мертвецов, чей укус смертелен для любого живого. И живые — которые иногда еще опаснее, чем мертвецы. Сможет ли простой врач выжить в апокалипсисе? Выжить и спасти родных? Смогут ли люди остановить Смерть?
Авторы: Берг Николай
труп из БТР. После этого УАЗ оттаскивает тело в сторону метров на тридцать. Мне приходится идти к нему, пока Саша снимает что это мы такое упокоили. Остается отснять челюсти — рву мешки на голове кадавра, прутиком приподнимаю то, что было губами.
Все, вроде бы дело закончено. Можно ехать.
— А ты заметил, что на этой зувемби были стринги? — спрашивает меня Саша.
А ведь и точно — грязный шнурок и треугольнички пропитанной кровью ткани — точно, стринги. Больше на теле нет никакой одежи.
— И смотрика — она коленками назад — как Семен Семеныч про кузнечиков пел.
— Это не коленка. Коленка — вон, выше. Это у нее так ступни изменились. Наше крутое счастье, что она разожралась в замкнутом объеме и ее габариты ей не дали из люка выбраться. Она кинулась — и плечами застряла. А если бы проскочила и плечами — застряла бы брюхом — в животе она тоже плечиста.
— А давно она обратилась?
— Судя по гнилостным изменениям — дней четыре — шесть назад.
— И почему делаешь такой вывод?
— Потемнение поверхностных вен, видишь — похожи на веточки черного цвета, просвечивают через кожу. Ткани приобрели зеленоватый оттенок, отчетливо наблюдается их вздутие, особенно лица, груди у нее тоже вздулись. А живот — еще нет. Так что минимум — дня три, максимум — дней шесть уже. Учитывая холодную погоду — скорее дней шесть.
— Вы там закончили?
— Закончили.
— Тогда поехали!
За руль свежеполученного бронника садится Володька — ездил он на таких. Люки он не закрывает. Николаич хочет возразить, но воздерживается. «Найденыш» становится за первым УАЗом — и мы трогаемся дальше.
Семен Семеныч вертит подозрительно носом — хоть я и оставил перчатки и бахилы в поле, пахнет от нас с Сашей ощутимо.
— Что, одежку выкидывать придется — спрашиваю нашего драйвера.
— Ерунда, выветрится все отлично. А не выветрится — так закопаем.
— Не по чину — одежуто хоронить — выкинем где по дороге и все.
— Не хоронить — просто закопать на пару дней. Земля отлично запах берет на себя.
— Это вы откуда знаете?
— Бабушка рассказывала. Во время войны носитьто нечего было. Так у них один инвалид что делал — как фронт от деревни ушел, так он одежку с мертвецов собирал, обувь тоже — детишки одежку и обувку, с покойников снятые, прикапывали, бабы потом стирали — сушили и это продавали на станции, самито не носили, а на той же станции покупали себе одежку.
— Так наверное и покупали тоже с мертвяков?
— Может и так. Но когда сам не видал — так и ничего.
— А почему инвалид одежку собирал?
— Он с фронта пришел — а там сапером был. Кроме него, по лесам там шляться дурных не было — пацаны сунулись пару раз — так кишки на деревьях оказались — фронтто через деревню тудаобратно несколько раз катался, все вокруг в минах было. И ставились мины не на несмышленых пацанов, а на грамотных мужиков, так что пацанята вляпывались только так…
— А с инвалидом что потом было?
— Умер лет через пять. Он же не просто так инвалидом стал — его ж порвало железом страшно. Рукиноги вроде и остались, а весь ливер дырявый. После войны таких калек много было, так они лет десять самое большее жили. Всей деревней хоронили — если б не он, нищета была бы дикая. А он и не только одежду таскал, после войны в лесу много добра было.
— Ясненько.
— А что там в БТР то случилось?
— Черт его знает. Только, похоже, что водитель из машины все же выскочил — и мотор заглушил — иначе хрен бы мы на ней сегодня поехали. А так и соляра есть, и аккумулятор живой. Начнем чистить — понятно будет. Но одно понятно, что кости этот морф своими челюстями дробил влегкую — причем и такие, как бедренная. Так что челюстито не слабее, чем у гиены, а то и посильнее будут.
— Мда. Обратно повезло.
— А что там сзади, Семен Семеныч — никаких сидений не было. Где же десантто сидит?
— Что, такие сплошные полати, что ли, были?
— Ага. Не сиденья.
— Так это сиденья, только разложенные в спальные места. В БТР и спать можно. Сиденья разложил — и дрыхни.
— Значит, лежачих везли?
— Скорее всего.
Тащимся по лесу — деревья с обеих сторон дороги. Спрашиваю Сашу — сообщили ли в Кронштадт, что везем еще кучу больных и раненых? Оказывается — да, уже успели. Жмурюсь, представляя глубокую благодарность за такой мой ответ на приглашение.
Неожиданно над дорогой довольно низко пролетает маленький, словно игрушечный самолет.
— Кронштадтский?
— Нет, тут оба аэродрома удержали — и Левашево, и Горская.
— Лихо!
— Да ничего особенно лихого — какиеникакие, а вооруженные силы тут были — а вот населения мало. Рота в масштабе такого города, как Питер — не величина. А вот для Левашово — вполне себе сила.
