Он не супермен и не боец спецподразделения. Он не умеет стрелять от бедра и ломать кирпичи одним ударом ладони. Он не молод и не занимается спортом. Он — не супергерой. Но он привык спасать жизни людей, отвоевывать их у смерти. Он — врач. И когда на планету пришла Смерть, он вступил с ней в бой плечом к плечу с немногими выжившими. Смертельно опасный вирус «шестерка», погибающие города и страны, толпы оживших мертвецов, чей укус смертелен для любого живого. И живые — которые иногда еще опаснее, чем мертвецы. Сможет ли простой врач выжить в апокалипсисе? Выжить и спасти родных? Смогут ли люди остановить Смерть?
Авторы: Берг Николай
не вышло, но не детские, это точно. Крупных костей не попалось, так, мелкие осколки…
— Получается так, что с трех человек морфуша разожралась.
— Сидячий образ жизни. Нарушение обмена веществ. Да может и была толстой.
— Сережа, а по тряпкам там с размерами разобраться нельзя было?
— Нет, Николаич, у меня не получилось. Не силен я в этом. Не барсучьи же следы или там заячьи… Это вон лучше любой женщине показать — они лучше скажут. Мы тряпки отдельно сложили и велели не трогать.
Интересную беседу нарушает явившийся Семен Семеныч.
Задумчиво предлагает ехать спать.
И в два приема кумпания оказывается в «кубрике»… Николаич делит смены и все, кроме часового, валимся как в омут…
Последнее, что слышу — тихое бурчание своего соседа Саши:
— Козлато им зачем было стрелять…
В джунглях жарко и сыро. И душно. Роскошными игрушками порхают здоровенные бабочки и попугаи. Немного странно, что и бабочки, и попугаи практически одинаковы по размерам. Но смотрятся они на сочном зеленом фоне листьев, листочков и листов — и листищ — роскошными пятнами, очень гармоничными, что часто бывает в природе, когда плохо сочетающиеся на холсте или бумаге цвета легко уживаются в оперении попугая или раскраске насекомых… Солнце бьет в глаза и пятнает тенями зеленое буйство вокруг.
Не могу понять, куда делись кумпаньоны — вроде бы они должны быть рядом, но я никого и не слышу, и не вижу. Зачемто я тащу в руках тостер с волочащейся за ним вилкой на шнуре. Белый шнур, белая вилка.
Тостер необходим. Это я точно знаю. Просто уверен. Совершенно железно.
Впереди мелькает человеческий силуэт.
Спешу, как могу, но ноги словно проскальзывают, и двигаюсь я медленномедленно.
Силуэт приближается и я четко вижу, что это женщина, причем молодая.
Олька!
Точно, ее спина. Правда, волосы почемуто длинные, а у Ольки всегда под мальчишку стрижка. О, это отлично, что встретились. Видно ей както удалось добраться из Хибин.
— Эй! — хочу ее окликнуть, но глотка пересохла и получается тихо и сипло.
Она впрочем, услышала — и поворачивается, неожиданно оказавшись совсем рядом.
Нет, это не Олька. То есть и Олька тоже, но больше — та девчонка с крысом на плече.
Мертвая девчонка — Олька с мертвым взъерошенным крысом.
Пушистые волосы сбились в паклю жгутами, как у наших недоделанных уиггеров, лицо сохранило приятный изящный абрис, но щеки смякли, кожа полупрозрачная как грязный воск и на обнаженной груди отвратительная сетка зеленых трупных вен… Страдальческий оскал полуоткрытого рта с обсохшими зубами медленно меняется на мертвую улыбку, глаза широко открываются — узнала меня!
Деревянно протягивает в мою сторону тонкую руку с крошечной ранкой на указательном пальце, отчего мертвая и какаято мятая грудь — обвисшая и с трупными пятнами вздергивается совершенно нелепым рывком — и я прекрасно понимаю, что сейчас дохлый крыс со слипшейся шерстью проскочив по ее руке своим мертвецким скоком прыгнет мне в лицо.
— Наконецто созрел для ночных поллюций? Можно поздравить? — радостно спрашивает меня братец.
— Не — с трудом шевелю пересохшим языком — это Оле Лукойе недоглядел. Всучил мне твой профессионально ориентированный сон!
— А что приснилось? — с интересом спрашивает с другой стороны Саша.
— Мертвая голая девушка с мертвой крысой на плече.
— Жалкий извращенецподражатель. Считаешь, что если мне приснятся толпы обдриставшихся и взахлеб орущих младенцев — то это будет твой сон?
— Обязательно! — тут я уже немного прихожу в себя и вижу, что свет горит, наши ребята уже большей частью встали и собираются.
— Ладно, вставай. Тут рукомойник один, так что уже толпа собралась.
— А Николаич где?
— Пошел уточнять, что там нам светит. А Володька — к БТР похрял.
— А насчет завтрака что?
— Ты глаза разлепи сначала…
Cовет хороший. Разлепленные глаза показывают довольно идиллическую картину — наши уже проснулись все, я последний валяюсь, как ненужная вещь. Кряхтя и потягиваясь, встаю. Это монументальное событие остается незамеченным публикой. Озадаченный Дима с Ильясом рассматривают вчерашнюю малопулечную снайперку, Братец копается в какойто рыхлой исписанной и исчерканной тетради, совершенно антисанитарного вида, Саша роется в вещмешке, а Серега то ли сочиняет стихи, то ли просто дремлет с открытыми глазами, прислонившись к стене и скрестив на груди руки, как и положено романтическому, влюбленному герою. Непонятно, куда делся Семен Семеныч — ночевал он с нами, ну да, скорее всего —
