Он не супермен и не боец спецподразделения. Он не умеет стрелять от бедра и ломать кирпичи одним ударом ладони. Он не молод и не занимается спортом. Он — не супергерой. Но он привык спасать жизни людей, отвоевывать их у смерти. Он — врач. И когда на планету пришла Смерть, он вступил с ней в бой плечом к плечу с немногими выжившими. Смертельно опасный вирус «шестерка», погибающие города и страны, толпы оживших мертвецов, чей укус смертелен для любого живого. И живые — которые иногда еще опаснее, чем мертвецы. Сможет ли простой врач выжить в апокалипсисе? Выжить и спасти родных? Смогут ли люди остановить Смерть?
Авторы: Берг Николай
сильно перебравшего приятеля и тот ему в машине наблевал.
После уборки запах не изменился. Вова опрыскал все спреем «Хвойный лес». Стало пахнуть облеванными елочками.
Тогда — будучи упрямым в достижении результатов — Вовка добавил еще пару дезодорантов и спреев. И вонью вонь попрал. По его словам, в сравнении с химическом фоном, запах рвоты стал пустяком…
Тут же для журналистов он расстарался вовсю. Даже Николаич имел непривычно растерянный вид, когда вылез из БТР.
— Ты ж небось половину бытовой химии, что я тут добыл, на это дело угробил?
— Да ты чо, Николаич! Всего три баллончика!
— Чтото густо уж очень сильно… Не нюхал, как пахнет американская «бомбавонючка», но думаю, что вряд ли америкосам удалось тебя переплюнуть…
— Выветрится. Сейчас постоит с открытыми люками — проветрится.
Но ничего из проветривания не вышло. Единственно, что помогало нам перенести страшную вонизму — муки журналистов. Они так физически страдали, что это выглядело уже веселым розыгрышем, тем более что, не сговариваясь, мы делали вид, что вообще не понимаем, о каком запахе идет речь. Я успел узнать, что звезда, который сейчас находился в шоке, был достаточно известен как знаток быдла и многие его статейки были именно об этом.
— Эй, писатель! Если соберешься тут блевать — предупреждай! Наблюешь в салоне — набью харю! — не оборачиваясь, заявляет хамским толстым голосом водила. Звучит весомо и убедительно.
— Он что, серьезно? — испуганно шепчет мне в ухо пигалица.
— Абсолютно. Он невежественный и невоспитанный человек. Мы его и сами опасаемся. Страшный негодяй, все время когонибудь бьет! Даже ногами! — так же шепотом отвечаю я.
Пигалица бледнеет так заметно, насколько это возможно в полумраке БТР.
— Я не понимаю, откуда же берутся все эти плохие люди! — не унимается она.
— А что такое — плохие люди?
— Грубые, жестокие, бесчеловечные… Неужели Вы меня не понимаете?
— Не очень, если честно. Я ведь не философ, а обычный лекарь. Для меня понятие жестокости достаточно размыто — больным часто приходится делать больно — для их же блага. А уж бесчеловечность — это вообще понятие, не имеющее точных критериев.
— Как не имеющее? Эти палачи расстреляли без суда пятерых беженцев! Труп одного и сейчас стоит у въезда на причал! Я сама видела! У нас же мораторий на смертную казнь, а они — без суда. Если те и провинились — их надо было судить, в конце концов, они же были людьми, человека можно перевоспитать, переубедить, наконец!
Нет, похоже, что она скорее идеалистка. Лучше б была циничной стервой — с ними проще общаться. Во всяком случае, нет никаких угрызений совести, а скорее удовлетворение, когда перепашешь такую наглую дрянь гусеницами — в переносном смысле, конечно. Да она и сама знает, что может получить ответно и не шибко обижается.
А тут вроде как ребенка обижать. Ну, дура. Так это не повод. Вон дауны — тоже глуповаты с общежитейской точки зрения, но так добродушны, что обижать их возьмется редкостная скотина только.
— Знаете, вот привезли мы раненого с газовой гангреной. Чтобы спасти жизнь здоровенному мужику, скорее всего, придется отрезать ему пораженную ногу. Жестоко это? Жестоко. Может быть даже и бесчеловечно. Но у меня нет никаких причин осуждать за это хирургов. Вот если бы они отрезали ему здоровую ногу, чтобы сделать себе шашлычок — тогда я бы категорически был бы против.
— Но это же общепринято! И медицина — это святая профессия!
(Боже мой, боже мой, за что мне эта кара, слушать идиотские благоглупости!)
— Знаете, нет в медицине ничего святого. Обычные люди со своими грешками. Вовсе не ангелы. Выполняют свою работу по ремонту человеков. Человеки, в свою очередь, делают все, чтоб подорвать свое здоровье всеми доступными способами. При этом медики чуток более гуманны к окружающим, да и то не все. Мне попадались и слесаря, более чуткие, чем иные медики. И что общепринято — резать ногу в разумении шашлычка?
— Не передергивайте! Есть же определенные правила, которые и делают человека отличным от животного!
— Ага. И что делать с вроде бы человеком, если он сам добровольно отказывается от человеческого в себе? Если вместо того, чтобы быть человеком, он становится бешеной собакой?
— Вы сравнили — собаку и человека.
— Ну, немножко оскорбил собак, перетерпят. Вы же им не расскажете?
— Не занимайтесь шутовством! Человек — не собака.
— Именно. Поэтому с человека и спрос выше. И к слову — бешеная собака становится такой изза болезни. Нет ее вины в той смертельной угрозе, которую она несет. А человек — делая свой выбор в сторону чистого Зла — совершенно доброволен и разумен. И потому он страшнее бешеной
