Он не супермен и не боец спецподразделения. Он не умеет стрелять от бедра и ломать кирпичи одним ударом ладони. Он не молод и не занимается спортом. Он — не супергерой. Но он привык спасать жизни людей, отвоевывать их у смерти. Он — врач. И когда на планету пришла Смерть, он вступил с ней в бой плечом к плечу с немногими выжившими. Смертельно опасный вирус «шестерка», погибающие города и страны, толпы оживших мертвецов, чей укус смертелен для любого живого. И живые — которые иногда еще опаснее, чем мертвецы. Сможет ли простой врач выжить в апокалипсисе? Выжить и спасти родных? Смогут ли люди остановить Смерть?
Авторы: Берг Николай
один из их компании напал на медсестру в медпункте с целью изнасилования, за что и был убит.
Вот эти субъекты.
(На БТР поднялись двое уже виденных мной утром — и Друг Покойного. Поднялись даже гдето спокойно. Не знаю, то ли Михайлов пообещал им всяческих чертей в случае сопротивления, то ли пока не понимают, что дело идет к концу. Раньшето еще и не такое сходило с рук…)
— Я требую, чтобы нам также дали слово! — голос у Друга Покойного тоже отлично поставлен.
— Наговорились, хватит — обрезает стоящий внизу Михайлов.
— Нет времени на дебаты. Сейчас те, кто считает, что выгонять этих дармоедов не надо — встает сюда, за БТР. Если таковых наберется больше половины — останетесь тут. Если меньше — вам в Никольские ворота — ну или в Иоанновские. — Овчинников спокоен, как сидящий в Зоомузее Березовский мамонт.
— Я требую, чтобы хоть видимость законности была соблюдена!
— Будет соблюдена законность. Не видимость ее. Мы всегонавсего выгоняем вас оттуда, где вам не нравится. Как это делали в демократических Афинах. Вы при этом не являетесь гражданами Петропавловской крепости, никаких оснований для вашего нахождения здесь нет — и по правилам за хулиганство и неподобающее поведение сотрудники Заповедника имеет право выставить вас вон.
Тем временем из толпы выходят люди. Набирается неожиданно сотни три.
Но по сравнению с остальными — это очень немного.
Не половина.
Дальше правозашитник пытается чтото прокричать, но его ловко сдергивают с брони. В скором времени всех троих тащат мимо нас — в ворота.
Тут происходит задержка. У ворот лежит жердь, к которой привязан упокоенный вчера Надеждой деятель.
— Покойничка своего захватите — для достойных похорон — удовлетворенно говорит Михайлов.
— И не вздумайте в Неву выкидывать — тут вам не Ганг — добавляет полный мужик — он как раз в день нашего прибытия сюда отводил женщин в тюрьму.
— А если мы откажемся? — нагло спрашивает один из троих остракизнутых.
— Я рассказал этому парню, что вы назвали его обезьяной. — Михайлов показывает на казаха — пулеметчика, который с непроницаемой физиономией наблюдает за всем этим сверху.
— И что? Расстреляете нас, сволочи?
— Нет. Он вам прострелит по одной ноге каждому. И если не уберетесь быстро — прострелит и другую. А потом руки. Он знаете неторопливый. Но меткий. Хотите попробовать?
— Оружие нам дайте!
— Уже давали. Результат известен. Ни черта вы не получите!
— Минутку! — к группе подошел тот самый дылда — омоновец, который Дункан.
В руках у него швабра с какойто гнусной тряпкой.
Что особенно удивляет — наиглупейшее выражение его лица.
— Эта, вы покойному кем приходитесь — вдовой или вдовцом?
— Что за издевательство!?
— Эта, никакого издевательства. Просто вам по наследству — вот штанишки покойного причитаются. И можете швабру взять — все какоеникакое оружие. Глядишь, еще и станете людьми, по примеру дарвиновской обезьяны.
Правозашитник плюет нам под ноги.
— Мы вернемся! И вы еще горько пожалеете, быдло, мразь…
— Еще слово — и я тебя прострелю — серьезно и както очень убедительно говорит Михайлов.
Фонтан затыкается. Трое, взяв жердь с трупом, идут в ворота.
Следом проходят двое автоматчиков из службы безопасности Заповедника.
Толпа начинает расходиться.
Ворота закрываются.
Концерт окончен.
— Самое паршивое, что они действительно вернутся — задумчиво говорит Михайлов.
— Это — вряд ли — отвечает ему Дункан.
— Не эти конкретно. Такие же. Потом. Мы, если выживем и вынесем все это, станем защищать своих внуков от того ужаса, который видели. Будем стесняться рассказывать, как все было жутко, жестоко и страшно. И вырастим наивных дуралеев. Тогдато и появятся такие жулики и напарят за милую душу.
— Это — вряд ли — повторяет Дункан, но не так уверенно. Маска Глупости медленно сползает с его лица.
— Может — неожиданно для самого себя лезу я в разговор. — Может. Как с нами было — нас так оберегали от жути той войны, что в итоге… А, чего говорить… Нам врали совершенно забубенно, а мы развешивали уши. В итоге — сколько пацанов считало, что пили бы баварское пиво, если б деды сдались…
— Я вот не пойму — встревает Саша, до этого так ожесточенно о чемто думавший, что кожа на лбу шевелилась — я никак не пойму, как у людей, громче всех учивших нас толерантности и тому, что все люди одинаковы — самое любимое слово «быдло»?
— Этото просто — жестко говорит Михайлов. — Это просто.
— Да что просто?
— То просто, что часть публики самоназначила себя элитой, новодворянством. И эти новые арийцы естественно не обязаны разбираться
