Он не супермен и не боец спецподразделения. Он не умеет стрелять от бедра и ломать кирпичи одним ударом ладони. Он не молод и не занимается спортом. Он — не супергерой. Но он привык спасать жизни людей, отвоевывать их у смерти. Он — врач. И когда на планету пришла Смерть, он вступил с ней в бой плечом к плечу с немногими выжившими. Смертельно опасный вирус «шестерка», погибающие города и страны, толпы оживших мертвецов, чей укус смертелен для любого живого. И живые — которые иногда еще опаснее, чем мертвецы. Сможет ли простой врач выжить в апокалипсисе? Выжить и спасти родных? Смогут ли люди остановить Смерть?
Авторы: Берг Николай
кто думает, что ему, тот придурок. Но я знаю совершенно точно одно — мы убили немецких солдат больше, чем они наших, так говорит аксиома континентальной войны. И больше не на децл какойто. К моменту полного уничтожения военной машины Германии, при нашем вкладе в это не менее 90 %, наша военная машина была как огурчик и была готова сразиться со всем миром. Это непреложный факт. И вот имея такие железобетонные рамки, некоторые выродки все пытаются за них вылезти, все врут — завирают, ссылаясь на гиллебрандов и прочих беобахтеров. Так не верьте же, что это заблудшие овечки. Это вражины, которые крепко ненавидят русский народ, раз не гнушаются плавать в таком дерьме.
Майор заканчивает выданную на одном порыве речь, глубоко вздыхает.
— Это все изза лекции — немного виновато говорит он, помолчав — такто я язык на привязи держу.
Немного неловкую паузу нарушает просунувшийся в палату врач по прозвищу Бурш.
— Вот приполз змий и говорит… И говорит змий, что коллегу уже ждут внизу целая толпа веселеньких водолазов.
— Ну, Николаич, до скорого! До встречи, Дима! Честь имею, товарищ майор!
Жмем друг другу руки.
Когда уже спускаемся по лестнице, Бурш вполголоса дополняет:
— Вы заметили, что вашему командиру показан диализ?
— Ну, не скажу, что заметил, но ХПН, боюсь, имеет место.
— Имеет. К сожалению. И это еще одна причина ввязаться вашей компании в очистку госпиталя…
— А что с пациентом скандальным? — спрашиваю просто, чтоб не молчать.
— Да нормально все будет. Если он сам с большого ума чего еще не напортачит. Моих ладоней — 6 % получилось, если Нины — то 7 %. Пустяки. Но плохо, что он себя знатоком считает — приглядывать придется.
Было бы смешно, не будь так грустно. Пациенты подчас такое выкидывают — в кошмаре ночном не увидишь.
Пятилетняя девчонка садилась на горшок, оступилась и упала на открытую спираль рефлектораобогревателя. Платьице синтетическое от раскаленной спирали вспыхнуло — особо тяжелые ожоги, потому как еще и прилипло намертво. Тяжелейшие обширные ожоги…
Лежала у нас в клинике.
Мамаше добрая душа посоветовала клин клином выбить.
Мамаша по совету принесла украдкой сухой лед и когда медсестра свалила из палаты — обложила сухим льдом дочку. Потом этот редкий случай — ожоги с обморожениями — студентам показывали…
Водолазы и впрямь веселые, помытые и отдохнувшие.
Все никак не привыкну к Кронштадтским реалиям — через несколько минут уже на пристани, в Питерето куда бы ни ехал — все час выходит. А с пробками — и вообще уму нерастяжимо.
Катер — или как называется эта штука — сразу производит впечатление сильной рабочей лошадки с краном и лебедками. Присоединяемся к тем, кто уже на борту — и отваливаем. Мне кажется, что вся эта публика — тоже водолазы — во всяком случае, они хорошо знакомы друг с другом.
Надо бы поспать, но не успею — до Ораниенбаума близенько. Так близенько, что во время войны флот из Кронштадта прикрыл щитом огня держащиеся буквально зубами за свои позиции наши части. Атаковать под снарядами с кораблей для немцев оказалось крайне неприятно — взрывы танки опрокидывали, а уж пехота от взрывной волны калечилась совсем немилосердно… Попытки расквасить Балтфлот бойкими налетами — провалились. Финский залив — мелкий. Даже поврежденный «Марат», например, просто сел на грунт и работал как стационарная батарея. А потери люфтваффе вышли совсем неприемлемыми.
Образовался Ораниенбаумский плацдарм, который так и был ножом в немецких позициях все время блокады. И очертания его точно показывали действительную дальность корабельных орудий. Когда сматывали блокаду, именно изза наступления отсюда немцы вынуждены были откатиться дальше, чем думали, иначе бы попали в котел не в Курляндии, а гораздо раньше.
Только тут дворцы остались в первозданном виде — во всех остальных пригородах они были разграблены немцами и разрушены. Последним — отступая — они подпалили дворец в Павловске, он был только разграблен. Дворцы в Пушкине, Ропше, Петергофе, Стрельне уже были уничтожены. А предметы из дворцов потом долго находили и в немецких обозах и в Рейхе.
Много разговора о Янтарной комнате, которая, похоже, сгорела в Кенигсберге, когда за полгода до нашего штурма авиация союзников по своей привычке выжгла жилой центр города. Но янтарная комната — не самое ценное, что погибло. Просто о ней принято было писать. На зубы попала. Украденные сокровища искусства куда были дороже.
И — курьез — разгромленные дворцы восстановили — и даже Янтарную комнату воссоздали, наглядно показав, что наши мастера могут невозможное, а вот дворцы в Рамбове — теперь достаточно скромно выглядят по сравнению с тем же Пушкиным
