Он не супермен и не боец спецподразделения. Он не умеет стрелять от бедра и ломать кирпичи одним ударом ладони. Он не молод и не занимается спортом. Он — не супергерой. Но он привык спасать жизни людей, отвоевывать их у смерти. Он — врач. И когда на планету пришла Смерть, он вступил с ней в бой плечом к плечу с немногими выжившими. Смертельно опасный вирус «шестерка», погибающие города и страны, толпы оживших мертвецов, чей укус смертелен для любого живого. И живые — которые иногда еще опаснее, чем мертвецы. Сможет ли простой врач выжить в апокалипсисе? Выжить и спасти родных? Смогут ли люди остановить Смерть?
Авторы: Берг Николай
«Остаться в живых в Доме3».
— Ну, я не очень заморачиваюсь…
— Не ври, все вижу! Тебе — медику — жалко, что десяток живых организмов отправили возможно на мясо. Но это их выбор. Понимаешь, когда есть толпа народу, надо чтоб люди работали — иначе сдохнут. Надо и принуждать. Как детей. Вот Махмуд поступил хорошо — его папа похвалил, а Мамед — плохо, его сильно папа наказал. Все всем понятно и наглядно, надо быть, как Махмуд. Если не накажешь — все будут себя вести плохо, а в наших условиях это — амба. Сечешь? Так потеря двух десятков — а остальные стараются, работают, сами же за собой убирают, сами же себя обустраивают, сами за собой присматривают. Начнут все дармоедам да крикунам подражать — хана — и как выше сказано — амба. А теперь с новичком — пересядьтека к задней двери. Сумку не забывай и знаешь что… Давайка махнемся пистолетами. Не, ремень свой себе оставь, а кабур давай сюда.
Привесив снятый с меня ПБ себе на пузо и проверив наличие в кабуре пистолета, магазина и глушителя Ильяс поворачивается к нашему сопровождающему:
— Земляк, сядь назад, а?
— Это зачем? — бурчит хромой недовольно.
— Там удобнее сидеть.
Молчун не отвечает. Сидит, где сидел. Ильяс вздыхает, просит водилу если что — так сразу двери открыть. Водила утвердительно бурчит чтото.
Мы въезжаем в какойто поселочек — мелькает несколько домов хрущевской постройки, вроде частный сектор с другой стороны — в общем жилье. В свете фар редкие зомби. Совсем неподвижные. Автобус объезжает кучи перекопанной земли во дворе, вижу справа торец хрущевки, поворачиваем направо в дворик вроде. Буханка идем следом, ее фары светят нам в корму.
— Эй, это тут? — обращается к молчуну водила.
По автобусу словно горсть шарикоподшипников барабанит, сыплются стекла, сзади гаснет свет буханки, наш автобус дергается резко вперед, но тут же зубодробительно тормозит с характерным «бумп» — нас швыряет вперед, немилосердно стукая обо все, что выступает, Ильяса, который видно больше оберегал прицел на автомате, чем себя, так вообще лицом впечатывает в торпеду. В проход мягким мешком валится молчун — и все это под треск автоматных очередей и под звон сыплющегося стекла и грохот пуль по обшивке автобуса.
Трескотня такая, что с испугу кажется — по нам лупит два десятка стволов, грохот внутри чертова автобуса такой, словно мы в барабане сидим какойто хэвиметал группы.
Вставать с пола не хочется — тут внизу пока ничем не задело, а вот стекла уже все в дырах и продолжают осыпаться, впереди — там, где сидит водитель — вообще ураган. Шьется все напропалую.
Ктото дергает меня за плечо, ну да тут же еще этот, как его, новенький, глаза выпученные орет чтото и пальцем тычет. Вроде холодком потянуло? С трудом отлипаю от пола — было такое ощущение, что расплющился как палтус, пытаюсь понять, что он кричит.
— Дверь! Дверь!
Отта! — дверь задняя открылась.
Пытаюсь ползти через него, он тоже както ракообразно пятится, в общем, по лестнице скатываемся клубком и прижимаемся за колесом. Верчу головой, звякая краем каски по обшивке, страшное желание бежать галопом отсюда, но ясно — что глупо. Отсюда пальба кажется вдвое — втрое меньшей. Совсем рядом — грубый короткий стук Калашникова — о, а у передней двери еще ктото живой — спина круглая — значит Ильяс.
Он поворачивается к нам, чтото орет, машет рукой — понимаю, что командует отходить в подъезд.
— Тащи сюда этого мужика, что в проходе! — кричу Тимуру.
— Почему я? — огрызается он.
— У меня автомат, прикрою отсюда, давай быстро!
— Как тащить?
— Нежно! За шиворот! Давай! Давай! Ползком, жопу не задирай!
— Пшел ты!
Его каблуки мелькают перед моей физиономией — пополз парень в салон.
Совсем рядом вспарывается наст, черт, близко как… Стрелять в ответ? Не вижу куда. Высовываться изза автобуса — страшно не хочется. Плюхаюсь на брюхо — все равно ничего не видно. Автобус перекосило — колеса с той стороны пробило пулями, сдулись.
Слева чтото ярко вспыхивает — буханка горит яркооранжевым пламенем. О, нас еще и осветило дополнительно. От буханки к тому же «нашему» крайнему подъезду, отстреливаясь, бегут двое. Трескотня по нам ослабевает, теперь лупят по бегущим, дальний от нас падает, пытается встать, второй, огрызаясь короткими очередями, тащит его к подъезду. У горящей буханки рвется граната — вовремя Ремер ноги унес. Черт, да они сейчас за нас возьмутся!
Не удержавшись, высовываюсь изза автобуса и леплю неряшливыми короткими очередями «вообще». Хочется обстрелять все пространство передо мной. Ну, не вижу я ни целей, ни даже вспышек, зато меня видят — пули начинают опять хлопать в обшивку автобуса. Уматываюсь обратно. Сердце колотится
