Номер 16

напустить на себя величественный вид: откинула со лба прядь окровавленных волос и выпятила губы, словно собираясь накраситься помадой.
Сет снова ударил, теперь сильнее. Все мышцы на спине и руках напряглись, словно он орудовал топором.
– Готово, – сказал мальчик за спиной, и его голос частично заглушил треск черепа.
Сет засмеялся, чтобы в рыданиях не упасть на колени. Миссис Шейфер перестала болтать, однако ее губы все еще шевелились. Сет поднял лампу за основание и снова и снова опускал ее на противное лицо в надежде, что пухлое тело перестанет дрожать под кимоно. Оно, казалось, не думало замирать, и тогда портье принялся бить торшером в брюхо. После второго удара Сет услышал, как в рыхлом животе что-то порвалось, и туша наконец-то осела и обмякла.
– Жена, жена, моя жена! – слабо выкрикивал мистер Шейфер, не в силах подняться с пола.
– Не щади его, – посоветовал мальчик в куртке с капюшоном. – Они всегда жалеют в конце самих себя, но они заслуживают подобного исхода.
Сет согласно кивнул и прошелся по ковру, чтобы расправиться с мистером Шейфером. Под ногами что-то чавкало – жидкость, натекшая из-под кимоно миссис Шейфер.
– Главное – начать, потом уже не так трудно, – с удивлением сообщил Сет мальчику. – Дальше просто выходишь из себя и разъяряешься.
– Совершенно верно.
– Но поразительней всего то, что они просто пустое место. Под конец они ничего не значили.
Мальчик в капюшоне взволнованно закивал.
Сет ударил лампой мистера Шейфера – будто огромная металлическая нога наступила в лесу на кучу хвороста.
– Этой ночью ты должен увидеть кое-что еще, Сет. Мне велели показать тебе, – сказал мальчик в куртке с капюшоном.
– Пожалуйста, не надо! Только не туда.
Сет стоял перед дверью шестнадцатой квартиры. Обшивка из тикового дерева сияла, словно золоченая, а из-под двери на зеленый ковер в коридоре сочился красноватый свет. Сет ощущал в помещении неумолимое движение, которое переполняло его ужасом. А вместе с движением угадывал и звук, который он уже слышал раньше, но не смог определить.
Голоса. Они звучали со всех сторон, сменяли друг друга, но возвращались снова и снова, как будто заело пластинку. Слабые, словно крик запертого в дальнем доме ребенка, услышанный зимним днем как раз в тот миг, когда солнце опускается в черные тучи. Жалобный писк. А следом раздался настоящий хор. Звук доносился из квартиры, но при этом со всех сторон сразу. Откуда-то сверху.
Сет окаменел от страха, он пытался шагнуть назад, но дверь просто придвинулась к нему.
– Ты должен, – сказал мальчик. – Он хочет показать тебе всех остальных, тех, кто заперт и не может выбраться. Они все ждут. Он откроет его специально для тебя, дружище.
Извиваясь и отбиваясь руками и ногами от загустевшего воздуха, который клубился за спиной и словно подталкивал его вперед, Сет пытался сопротивляться. Он интуитивно знал, что если переступит порог этой квартиры, то случится нечто жуткое. Ему придется столкнуться с чем-то таким, отчего у него замрет сердце.
В следующий миг они стояли в залитом красным светом коридоре по другую сторону двери, хотя Сет ее так и не открыл. Стояли бок о бок. Он и мальчик, от которого несло паленым мясом, порохом и сожженным картоном. Этот запах заполнил ноздри, запершило в горле. Стало трудно дышать, а кружащий на месте крик толпы приближался, словно с объятой ужасом игровой площадки. Он доносился откуда-то из недр помещения, словно за одной из тяжелых дверей жил неистовый смерч, куда попало множество людей, и их затягивало внутрь воздушного столба, снова и снова вертело по кругу, оставляя несчастным единственную способность – кричать.
Сет чувствовал, что обязательно упадет куда-то глубоко вниз, стоит ему открыть не ту дверь, и понесется с невероятной быстротой на звук голосов.
Мальчик стоял за спиной.
– Давай, приятель.
Его присутствие подталкивало Сета вперед. Ноги онемели, по ступням бегали мурашки, челюсть окаменела, и он с трудом дышал. Однако же Сет продвигался по черно-белым мраморным плиткам прихожей. Старомодные стеклянные лампы лили грязное мерцание, которое не достигало скрытого в темноте потолка и не могло толком осветить красноватые стены. Цвет стен сгущался до багряного оттенка бычьей крови вокруг больших картин в золоченых оправах. Тяжелые рамы походили на оконные, жизнь за которыми замерла под напором разрастающейся пустоты.
Пустота притягивала взгляд. Высасывала его из тела, оставляя позади лицо. Она подталкивала к плоской темноте на картинах, где изображалось полное отсутствие чего-либо. Сет холодел, он боялся высоты, как будто мог провалиться в картины.
Однако