Оборотень

несмотря на потраченные впустую деньги.
   Но клиентка Б-17 явно не относилась к подобным альтруистам.
   — Как это не стоило! Теперь этот мерзавец у меня в руках! Мама меня предупреждала, что я ему нужна только как дочка своего отца. Я ей не верила, а как она была права. Тысячу раз права! Мама ведь говорила…
— Наблюдение можно снимать? — прервал ее Грязнов, которому было совершенно неинтересно, что говорила мама этой дамы. — Я так понимаю, вы все поняли.
   — Да, — кивнула головой заказчица. — То есть нет! Наблюдение не снимать.
   — Но ведь вы же уже все узнали, — удивился Грязнов. — Ничего другого не будет.
   — Это я понимаю, — нетерпеливо махнула рукой женщина. — Мне больше не нужно ничего. Я теперь и так все понимаю. И что это за отлучки, и что за звонки, и куда деньги деваются. Все встало на свои места. Этого, — она постучала пальцем по пакету со снимками, — больше не надо. Я хочу поймать его с поличным.
— Так, — только и сказал Грязнов.
   — Ваши агенты должны мне позвонить, я буду наготове. Сразу беру такси и еду. И застаю его, мерзавца.
— У вас крепкие нервы, — заметил Грязнов.
   — А что делать? — ответила клиентка. — Приходится. За все приходится бороться. Так что я продлеваю наблюдение.
— Пройдите в кассу, — сухо отозвался Грязнов.
   Дама вышла, решительно сжимая в руках пластиковую карточку с котенком, вылезающим из ботинка.

16.00. Прокуратура

   День выдался душный, влажный, и, возвращаясь в прокуратуру, Турецкий по дороге взмок.
   Мысли в голове бешено крутились. Итак, Асиновский подготовился к предстоящей приватизации, все учел, все продумал. И Ветлугина все равно проиграла. И не только потому, что имела дело с таким прожженным жуликом, как Асиновский, но прежде всего потому, что ее окружали такие, как Куценко. В том, что ведущий утренних передач был одним из «пятой колонны» Асиновского, Турецкий уже не сомневался.
   Помимо всего прочего это значило, что необходимости устранять Ветлугину физически у Асиновского, в сущности, не было. Он бы с ней справился и так. Были ли у него еще какие-нибудь причины, помимо приватизации? Вот это еще предстояло выяснить.
   Не успел Турецкий войти в кабинет, как позвонил Меркулов.
— У нас появилось что-то новенькое, зайди ко мне.
— У меня тоже, — сказал Турецкий. — Иду.
   Когда Турецкий вошел к Меркулову, тот наливал себе минеральную воду из прозрачной пластиковой бутылки.
   — Налить?— спросил Константин Дмитриевич.— Я один уже полбутылки выдул. Ну и погода сегодня, не надо ни кофе, ни коньяка. Хорошо бы холодного арбуза. Ну, выкладывай, что там в Телецентре.
   Турецкий рассказал об исчезновении бумаг и пленки с интервью.
Меркулов нахмурился.
   — Очень может быть, что кто-то пытается отвлечь нас от истинного следа, хотя, как знать, возможно, это и есть истинный след. Что еще?
   — Оказывается, у Ветлугиной в Феодосии есть дом. Собственно, дом ее родителей — они еще живы, но уже очень старые, Ветлугина как будто не раз пыталась перевезти их в Москву.
— А что у нее с оформлением наследства, не знаешь?
   — Пока нет. В «Останкине» об этом не известно. Там все больше заняты сейчас приватизацией.
   — Вот как раз об этом-то я и хотел с тобой поговорить, — Константин Дмитриевич отпил из стакана.— Ты знаешь, кто заказывал в Славином агентстве слежку за Ветлугиной?
   — Голуб Лев Борисович, по-видимому, тот же, кто приватизировал, наряду с директором и главбухом, рыбоконсервный завод в Кандалакше. Это какое-то подставное лицо. Работает на кого-то.
   — Так вот, такого человека в Москве нет. Мы прочесали, считай, по всей матушке России. Нашли — один, восьмидесяти двух лет, проживает в Биробиджане, другой, пяти лет, напротив, в Петербурге. Ну, это я преувеличиваю, есть еще с полутора десятков этих голубей, но ни один нам не подошел. Вывод напрашивается сам — в «Глории», равно как и в Кандалакше, он действовал по поддельному паспорту. Так что найти его будет не так уж просто. — Меркулов задумался и повторил: — Совсем, совсем не просто.
— А зацепок никаких?
   — Ну, фоторобот. Заодно получили из Кандалакши словесный портрет. Обычный мужчина. На еврея не похож. Очень возможно, что это специальный расчет. Что русский, мол, если и будет жить по чужому паспорту, так все-таки национальность не станет менять. Хохол, в крайнем случае. Но уж не еврей и не чеченец. Аристов позвонил, уверяет, что и на этот раз действовал Скунс.
— Чушь какая!
   — Ясно, что не он, — пожал плечами Меркулов, — а то как бы все красиво сошлось. И убийство Степана Прокофьева на него бы повесили. Оно ведь до сих пор не раскрыто, как ты помнишь. Одним махом семерых