Оборотень

мир, а мальчиков заботят собственные интересы. Мысль о переустройстве мира к ним приходит позднее.
«Лучше бы и вовсе не приходила», — подумал Турецкий.
   — Алена, как я вам уже сказала, стала проявляться как личность через год-полтора. Она писала такие сочинения, что мне порой становилось страшно: неужели в столь невзрослой девочке вмещается так много и скорби, и боли за человечество. Ее сочинениями у нас зачитывались многие педагоги, а в гороно даже несколько раз за них перепадало. Тогда, если помните, от молодых людей требовали жизнерадостности, поверхностного оптимизма, а у нее — такая глубокая вдумчивость в понимании людских характеров.
   — Тетя ее возила в Симферополь в педагогический институт.
— Она училась в Симферополе? — удивился Турецкий. Насколько он помнил, всюду значилось, что Ветлугина закончила факультет журналистики МГУ.
   — На первом курсе она училась в Симферополе. И если бы ее не сманил тот москвич, он тогда был уже известным журналистом, — верно, помните передачи по телевидению о заповедниках, об экологии, — она бы так педагогический и закончила.
   — И осталась бы жива, — вставила подмосковная докторша.
   — Я думаю, что у нее была бы другая жизнь, — подтвердила Тамара Игоревна, — хотя тоже незаурядная. Учительницей она была бы, конечно, необыкновенной.
   — Кто же ее сманил в Москву? — спросил Турецкий, хотя сам-то уже догадывался кто.
   — Как раз вспомнила его фамилию, — обрадовалась Тамара Игоревна. — Мальчевский. Да, Кирилл Мальчевский. Отчество, простите, не помню. Я его видела всего лишь раз. Мужчина видный, к тому же известный журналист, он и увлек девочку. Не знаю, как у них там развивались отношения дальше. Когда я у нее гостила, эта фамилия ни разу не звучала. Но вы, я надеюсь, проверили на всякий случай?
   Турецкий вспомнил беседу с гражданкой Кандауровой и кивнул утвердительно:
   — Кирилла Георгиевича Мальчевского мы уже проверили. Он здесь ни при чем.
   Тамара Игоревна замолчала и неожиданно взглянула на Турецкого и сказала:
— У меня есть для вас еще кое-что.
   Она ненадолго отлучилась в другую комнату и скоро вышла с большим заклеенным конвертом.
   — Даже не знаю, как вам и сказать. Да и возможно ли, чтобы к этому прикасались посторонние руки. Здесь ее дневник.
   Она надорвала конверт и вынула из него другой, чуть поменьше. На нем было написано: «Дневник Алены Ветлугиной. Доверяется Тамаре Игоревне Хорошевой на сохранение. Вскрыть только после моей смерти».
— Какое это время? — напрягся Турецкий.
   — Тогда же. Я специально его вложила в другой конверт, потому что эта надпись меня пугала. И видите, она оказалась роковой. Я понятия не имею, что там написано. Девочка перед самым отъездом в Москву пришла ко мне и вручила.
— И с тех пор он так и лежал?
   — Алена жила в общежитии и, видимо, не хотела, чтобы чьи-то любопытные пальцы листали ее дневник. Потом, после университета, возможно, уже выросла из него и забыла. Да, он так у меня и лежал. Не знаю, правильно ли я делаю, что даю его вам, — повторила она, — но, быть может, именно это и даст полезную информацию.
   — Спасибо, Тамара Игоревна, — сердечно сказал Турецкий. — Я смогу сейчас его почитать в комнате?
— Да-да, для этого я вам его и дала.
   Турецкий пошел в комнату, выделенную для него, сел за небольшой столик и быстро перелистал общую тетрадь в белой картонной обложке, исписанную крупным округлым почерком. Это был дневник влюбленной восемнадцатилетней девушки.
    Какие только бумаги не приходилось ему читать! И все же при чтении этого дневника он испытывал некоторую неуютность, так же как по-прежнему испытывал дискомфорт, изучая труп, если этот труп был трупом обнаженной женщины.
   «Весь вечер мы ходили вдоль моря, и Он читал мне стихи. Он читал их не переставая. Некоторые я узнавала, другие слышала в первый раз, но все они звучали в моей душе как близкая, любимая музыка. Он читал стихи, а я смотрела на него и любовалась им» — так начинался Аленин дневник, и поначалу в нем не было никаких чисел, месяцев, года.
   Здесь же, к первой странице, была подклеена записка, написанная другим почерком, но четко, уверенно и как бы размашисто:
   «Аленушка! Расставшись с Вами, я не мог уснуть и до рассвета смотрел на небо. Смотрел и думал о Вас. Думал о том, что Ваши глаза, как звезды, осветили мою душу, и теперь этот свет будет всегда со мною. Я благодарю Господа за то, что он дал мне счастье встретить Вас».
   Такую бы записку да супруге Мальчевского — то-то было бы шороху в их семье. Мальчевскому было тогда около тридцати, ей — восемнадцать. Ее встреча с ним потрясла, и его, наверное, тоже. Те несколько записок, которые