Оборотень

Он-то воображал, будто в своей жизни эту стадию давно миновал.
   — А почему в таком случае, — спросил он, — они меня за убийство ославили?.. Мои приметы объявили на всю страну?
Ира нимало не смутилась.
   — Надо же им было что-то изобразить, — как об очевидном, сказала она. — Чтобы народ знал: есть зацепки, люди работают…
   Святая простота, подумал он. Счастливые люди, которым все ясно.
   — Ира, — сказал он тихо, ровным голосом, в первый и последний раз опустив отчество. — Я не притворялся. Я не из органов. Я действительно наемный убийца. Просто так получилось, что у нас с Александром Борисовичем… несколько особые отношения…
   Жена старшего следователя Турецкого изумленно посмотрела в его напряженное, одеревеневшее лицо, потом фыркнула, ткнулась носом ему в плечо и беззвучно расхохоталась.
   — Извините, — сказала она затем. — Я же знала, что вам нельзя рассказывать…
   И тогда он просто начал говорить. Перед ним снова разверзался мерцающий звездами тропический океан, и он плыл в нем, даже не гадая, кто первым появится: акула или дельфины. Алексей рассказывал подробно и беспощадно. Про то, как был диверсантом и как лучший друг, повинуясь приказу, всадил ему пулю в грудь и спустил с четырнадцатого этажа, и как вышло, что теперь ему иногда снятся страшные сны. И про то, что было дальше. Про то, как он распорядился своей жизнью. И чужими смертями. Ира слушала молча. Сперва она косилась на него и недоверчиво улыбалась, потом перестала. О том, что Алену убил не он, Алексей не стал даже и упоминать. Это было излишне. Ира сосредоточенно смотрела перед собой, но вряд ли что-нибудь замечала. И наконец вообще закрыла глаза. Они стояли рядом, и Алексей все время ждал, чтобы она отстранилась, убрала от его руки свой локоть, но Ира не двигалась.
   — Вот видите, — глухо проговорил он наконец, — я ничего не соврал ни вам, ни Ветлугиной… Ирина Генриховна.
   Она посмотрела на него и вдруг, всхлипнув, снова уткнулась ему в плечо лицом Но плакать не стала. Алексей очень осторожно обнял ее за плечи. Он знал, что так и не превратился для нее в бешеную собаку, которую следовало усердно ловить и милиции, и каждому честному гражданину. И за это был благодарен.
   — Пойдемте, Ирина Генриховна,— выговорил он совсем тихо. — Что ж супруга вашего зря волновать. Его и так начальство живьем ест…
   Ира не двинулась с места. Обоим не хотелось уходить, взрослым людям, прекрасно понимавшим, что у них на двоих так и останутся вот эти гаснущие летние сумерки, да тепло случайного прикосновения, да темно-красные розы, понемногу начинавшие увядать.

23:00. Квартира на Фрунзенской набережной

   Наконец послышался шум открываемой двери. Турецкий прислушался. За дверью ему почудился какой-то разговор, затем все смолкло. Дверь открылась, в прихожей зажегся свет. Турецкий понял, что пришла Ирина, ведь члены семьи прекрасно узнают друг друга по обычным каждодневным звукам.
   Александру Борисовичу, не терявшему хладнокровие в самых неожиданных и опасных ситуациях, на этот раз спокойствие явно изменило. Он вышел из комнаты и сказал:
— Ну что ж, значит, «муж в Тверь, а жена — в дверь»?
   Он хотел произнести эти слова шутливо, но прозвучали они серьезно, даже трагически.
   Турецкий в этот миг напрочь забыл о том, что сам только недавно выбрался из постели другой женщины и командировка казалась ему очень удачным предлогом. Но ему ни разу не приходило в голову, что командировка может оказаться таким же удобным временем и для Ирины. А стоила бы подумать. Сколько анекдотов начинается стандартным: «Уехал муж в командировку…»
   — Ты приехал? — как-то равнодушно спросила Ирина. — Я и не ожидала, что ты вернешься так скоро. У меня сегодня опять концерт, пришлось Нину отвезти к бабушке.
   Турецкий молчал. Дело в том, что в руках Ирина держала букет — огромный букет роз. Еще один. Но и прошлый, появившийся еще до его отъезда в Феодосию, стоял на своем месте в полной сохранности, тогда как у Лоры он сам выбросил увядшие трупики гвоздик.
   — Что за новое подношение? — мрачно спросил Турецкий. — Опять детский дом?
   — Нет, — просто ответила Ирина, — обычный афишный вечер. Но в зале опять сидел Алексей.
   — Знаешь, — со злостью сказал Турецкий, — ты бы записала, когда следующий концерт, а?
   — Зачем же? — ответила Ирина. — В последнее время ты что-то не очень интересовался моими концертами.
   Ирина поставила букет в вазу и водрузила его на пианино — напротив того, старого.
   — Ну как Феодосия? Сильно изменилась? — машинально спросила она, разливая по чашкам чай.
   — Что?— переспросил Турецкий.— А, Феодосия? Да нет, не очень. Вот я черешни