Оборотень

вскочил квадратный здоровяк Колесо, умный Аристов, он же Глиста, сообразил: дело пахнет керосином. Не зря все же Аристов-старший заседал в правительственной комиссии, кое-какие мозги в семействе водились. Глиста начал пятиться, одинаково боясь и стремного (как выяснилось) бегуна, и Бугра, по-прежнему наблюдавшего со стороны. Он не успел притвориться, будто берет разбег для лихого наскока. Бегун вдруг взвился с асфальта, и его нога, как копье, вошла Аристову в живот. Когда-то он видел в замедленной съемке, как бьет по мячу тренированный футболист. Его еще поразило, что бутса бразильского форварда наполовину вдвинулась в белый шар, надутый до каменного состояния. И вот теперь нечто похожее произошло с его собственным телом. Вначале ему только показалось, будто кишкам внезапно перестало хватать места внутри и они разом хлынули кверху, стремясь выскочить через рот. Потом мир перестал существовать. Когда Глисту привезут в больницу, его случай не то чтобы обогатит медицину, но в списке повреждений разрыв мочевого пузыря займет даже не самое почетное место.
   Бугор великой сообразительностью не блистал никогда. Тем не менее до него вдруг дошло, что его личная кодла терпела полный разгром, причем разгром этот был сокрушительным и жестоким. Бесхребетник, которого они думали играючи обобрать,— этот тип одного за другим калечил здоровенных парней. Кусок свинцового шланга, которым попытался огреть его Колесо, вышиб своему прежнему хозяину передние зубы и, угодив концом в лоб, отправил верзилу в глубочайший нокаут…
   Когда число тел, корчившихся на земле, превысило число боеспособных, Бугор понял, что настала пора вступать самому. Он поудобнее перехватил кнопарь и прыгнул вперед.
   Бугор все знал про ножи. Перышко, поблескивая, летало из руки в руку, перекатывалось в ладонях, разворачивалось то так, то этак. Не угадаешь, каким будет удар. Бегун поплыл ему навстречу, именно поплыл неким сплошным слитным движением, словно бы не разделявшимся на шаги. А потом, когда оставалось метра три и Бугор уже затевал серию хитрых финтов, способных обмануть хоть кого, — бегун вдруг улыбнулся, и при виде этой улыбки на очаковского бандита снизошло озарение.
Он понял, что погиб.
   Еще он понял, что этот очкарик, с виду сущая мешковина, оказался здесь совсем не случайно, и что вся бугровская кодла на самом деле была ему вроде семечек, и что не по зубам он ни ему, Бугру, ни тем более Изюму.
   Кое-кто из его дружков лежал совсем неподвижно, другие, подвывая, пытались ползти прочь, еще кто-то улепетывал в сторону парка. Когда бегун оказался совсем близко, Бугор перебросил перо из правой руки в левую и ударил снизу вверх, метя по сонной артерии.
   Это был классный удар. Но одновременно с ударом бегун прянул в сторону, его ладонь коснулась запястья Бугра и повела вниз и вперед, неодолимо, потому что Бугор вложил в удар весь вес своего тела, и теперь этот вес падал в вакуум, а когда перед глазами возник близкий асфальт, на его фоне успело сверкнуть знакомое лезвие пера, все еще зажатого у Бугра в кулаке, только смотрело оно теперь ему прямо в ямку между ключиц. Так его позже и оприходовала милиция: налетел, напоролся…
   Когда действительно дойдет до показаний, смертельно напуганные молодые люди сильно разойдутся во мнениях, как же конкретно выглядел тот человек. Все по-разному оценят его рост, возраст, фигуру. Общими деталями во всех рассказах будут только очки, длинные волосы под ярко-желтой повязкой, редкая бороденка и еще убого-синее «совковое» хэбэ вроде тех, в каких двадцать лет назад ходили школьники на физкультуру, а теперь копаются на своих участках подмосковные огородники. Между тем уже довольно далеко от места происшествия по улице мощным и легким шагом опытного марафонца бежал человек, ни в коем случае не напоминавший не то что многоликого персонажа коллективного бреда, но даже и настоящего автора различных тяжких телесных повреждений и одного постепенно остывавшего тела. Человек этот был сед, коротко, ежиком, стрижен и облачен в далеко не новый, но по-прежнему яркий и красивый спортивный костюм. Ему предстояло вычертить по улицам очень сложную траекторию и приблизиться к дому Лубенцова со стороны, не дающей ни малейшего повода для досужих сопоставлений. По дороге он переоденется еще дважды: сначала вывернет наизнанку двусторонний костюм, потом снимет нижнюю половину и обмотает ее вокруг пояса, оставшись в спортивных трусах. Лето, братцы, жара!
   Счастливо тебе, Вадик Дроздов. Лежи смирно под капельницей у Ассаргадона и не переживай ни о чем. Я за тебя расплатился. Терпи, скоро в Южную Африку полетишь. Встретимся ли еще?
   Алексей Снегирев пробежал мимо каких-то палаток,