Оборотень

совершенно безразличными взглядами.
   Денег не было. В точности так же, как и вчера. Разница состояла в том, что сегодня Кол воспринимал отказ за отказом с его самого удивлявшим спокойствием. «Борт такой-то, как у вас дела? — Все в порядке, падаю…»
   К тому времени, когда настал вечер и Шакутин, мысленно махнув рукой на еще остававшиеся варианты, заторможено повернул в сторону Кольцевой, ему было уже глубоко на все наплевать. Он устал. Устал дергаться. И пришел к выводу, что терять было нечего. Ну действительно. Разобьют они ему машину… Зачем разбивать, если он ее и так отдаст с удовольствием? В квартире дверь подожгут?.. Тоже себе самим сплошные убытки. Забирайте, сволочи. Все забирайте.
   И так далее, и тому подобное. В общем, подъезжая к условленному месту, Кол был близок к тому состоянию, когда человека напугать также трудно, как и удивить.
По крайней мере, ему самому так казалось…
   Солнце закатилось, догорали розовые отсветы в небе, зато над дорогой вспыхнули оранжевые фонари. Шакутин остановил машину, заглушил двигатель и стал ждать. К сожалению, вмазать ему сейчас было нечего, а уж до чего кстати пришлось бы…
   Симпатичный девичий голос, лившийся из приемника, настроенного на «Европу-плюс», воспевал радости секса по телефону: «Я хочу летать, я хочу плакать и кричать от восторга… Твое прикосновение! Я ощущаю его, я так в нем нуждаюсь…»
   Кол заслушался и поначалу не заметил подкатившей сзади «тоёты». Он даже вздрогнул, когда перед открытым окошком возникло мощное запястье, охваченное золотой цепью.
   — Бабки с собой? — послышался лишенный каких-либо эмоций голос Виталия.
   — А то! — с некоторой даже бравадой ответил Кол и потянул с заднего сиденья сумку.
   Выйдя наружу, он увидел, что позади знакомой «тоёты» была припаркована еще какая-то машина, кажется, «ауди». Внутри обеих просматривались массивные тени.
   Шакутин передал сумку в «тоёту», сам остался с Виталием стоять возле дверцы. Потом Виталия окликнули из машины, он наклонился. Кол с туповатым безразличием смотрел на совсем уже лишенную румянца бледную полоску света на западе.
— Это ты что нам суешь? — выпрямился Виталий.
   — Проценты, — по-прежнему безразлично ответил Шакутин, но из таинственной точки чуть ниже пупа по телу начала расползаться холодная изморозь. Это был страх. Животный страх. — Остальное, сказал же, перекручусь и отдам! А это проценты! Ну там, не все… сколько есть, столько и приволок..
   Он говорил и сам чувствовал, как легкий ветерок уносит эти слова, ничего не значащие, уже не способные ничего изменить.
— Так, — сказал Виталий и чуть заметно кивнул.
   В «тоёте» и «ауди» разом открылись дверцы, наружу вылезли несуетливые люди, и Кол ощутил, как отгораживает его от остального мира незримая стена обреченности. То, что это именно обреченность, он понял как-то сразу и бесповоротно.
   — Пошли, — негромко, но тоном приказа распорядился Виталий.
— Куда?.. — опешил Николай.
   За его спиной послышались смешки, и кто-то из бандитов подтолкнул неудачливого должника: шагай, мол.
   Совсем рядом зажигались в домах огоньки окон, по дороге летели машины со счастливыми людьми, никогда не помышлявшими ни о каком бизнесе, а уже вовсе в двух шагах стояла его, Шакутина, «Таврия»… даже незапертая…
   — Сейчас… машину запру, — пробормотал Кол, нашаривая в кармане ключи. Губы почему-то сделались непослушными.
   Тут уже смешки за спиной превратились в откровенное ржание.
   — Теперь-то чего фуфлом двигаешь?.. — сказали ему. — Заткнись и топай давай.
   И Шакутин потопал. Здоровый мужик ненамного меньше того же Виталия, Шакутин покорно потопал вперед, прочь с дороги, в тень Востряковского кладбища.
   А ведь у него было целых тридцать шесть часов, чтобы, загоняя несчастную «Таврию», оставить как можно больше километров между собой и…
   У бандитов оказались с собой фонари, у Кола, естественно, нет, в сгущающихся сумерках он едва видел, что под ногами, но, наверное, точно также спотыкался бы и среди бела дня. Позади него раздавались какие-то разговоры, он напряженно прислушивался. Сперва он похолодел, услышав слова «мокруха» и «тяжеляк», однако говорили не о нем, а голоса были вялые и безразличные, и от одного этого испуг начал превращаться в дурнотный, парализующий ужас.
Шурша между могильными памятниками жухлой от дневного зноя травой, он еще пытался себя убедить, что где-то здесь, на кладбище, либо за ним обосновался Негреев с компанией и этот поход в темноте задуман как предупреждение: сейчас его постращают, ну там пару раз вмажут в торец — и чтоб, падла, через неделю