Оборотень

выражения на знакомом лице не видал еще никто и никогда. У парня были добрые глаза, светившиеся из длинных ресниц словно бы постоянной готовностью к веселой улыбке. Теперь в них стоял беспомощный ужас, и люди в зале, вовсю обсуждавшие между собой Аленину передачу, это заметили.
   — Друзья… — начал наконец обозреватель, и севший, чужой голос тоже был незнакомым. — Друзья! Соотечественники!..
   — Батюшки! Помер! — всплеснула руками тетка с корзиной. Кого она имела в виду, так и осталось неизвестным.
   — Буквально только что к нам в студию пришло страшное сообщение… Полчаса назад, как раз в момент передачи «С открытым забралом», в подъезде собственного дома была убита Алена Ветлугина…
   Стоявшие в зале замерли на местах, от стены до стены прокатился стон. Можно было не сомневаться, что такой же стон ужаса раздался сейчас в каждом доме, где сидели у телевизоров счастливые и несчастливые семьи. Отшатнулась, выронив дистанционный пульт, Елена Петровна, ахнула Ирина, мрачно выругался Слава Грязнов. Слитный вздох огромной страны пробил стратосферу и ушел в небеса, догоняя отлетевшую душу и кутая ее незримым саваном памяти и любви.
   Алексей Снегирев, которого жизнь давным-давно отучила от проявления бурных эмоций, перестал изображать дремлющего, вскинул голову и посмотрел на экран. Там уже висела фотография Ветлугиной, оперативно разысканная телевизионщиками. Алена яростно жестикулировала, сидя на краю заваленного бумагами стола. Ее засняли в момент обсуждения с коллегами какого-то животрепещущего вопроса; невысокая хрупкая женщина излучала такой могучий поток жизненной энергии, что у тетки с корзиной хлынули из глаз слезы.
   — Вот был человек… — всхлипывала она. — А теперь нету!..
   Фотографии стали меняться. Зрители, привыкшие лицезреть Алену Ветлугину в кадрах тщательно подготовленных передач, впервые видели ее, так сказать, на творческой кухне. Вот она в аппаратной, с чашкой кофе в руке, устало трет лоб ладонью, между пальцами свешиваются очки, держащиеся на одной дужке. Вот, облаченная в джинсики, задумчиво грызет ручку, стоя на коленях среди разложенных прямо на полу листков с фрагментами каких-то сценариев. Вот Алена стремительно входит в дверь, на ходу что-то объясняя скептически настроенному мужчине… Экранный имидж на глазах обрастал плотью и кровью, и мысль о том, что эта самая плоть остывала сейчас в покойницкой какой-то больницы, становилась физически невыносимой.
   Кудрявая девушка и молодой человек, собиравшийся в киллеры, стояли, прижавшись друг к другу, точно испуганные дети. Старший из «кентов» вдруг начал молча креститься.
   Одна фотография время от времени повторялась. Назавтра она так и провисит на экранах страны все двадцать четыре часа, да и позже появится еще не раз и не два. Алена смотрела на зрителей со смущенной и чуть виноватой улыбкой, обхватив пальцами подбородок. Очки она держала в свободной руке; без них вид у нее был такой трогательно-беззащитный, что сердце сжималось. Хотелось укрыть ее у себя на груди, согреть и утешить. «Поздно…»— отвечал глянцевый снимок. Алена смотрела как бы уже издалека, словно извиняясь за то, что ушла не простившись…
   Вокзальная трансляция объявила о посадке на поезд, которым намеревался отбыть Алексей, но он продолжал сидеть.
   Минут через двадцать пять фотографии и потрясенные лица Алениных коллег, пытавшихся что-то говорить о покойной, сменились репортажем с места события. Возле подъезда, где все произошло, стояли ошарашенные соседи по дому и сновали, проявляя запоздалую активность, милиционеры из ближайшего отделения. Появилась начальница МУРа Романова, знаменитый майор Карелин. Камера близко показала букетики цветов, уже положенные кем-то прямо на землю.
Оставалось только дивиться оперативности съемочной бригады. К сожалению, телевизионщики схватывали в основном эмоциональную сторону дела, холодным профессионализмом, который в данном случае предпочел бы Алексей, и не пахло. Соседи клялись в любви к несчастной покойнице, но ничего дельного, то есть способного пролить какой-то свет на убийство, не сказал ни один.
   Положение отчасти исправил милицейский начальник, возникший на экране некоторое время спустя. Было совершенно очевидно, что весь народ снизу доверху жаждал крови и просто не понял бы (особенно тот, что наверху), не прояви органы правопорядка должной оперативности. И органы проявили.
   — Свидетелям,— докладывал народу суровый полковник, — удалось заметить выходившего из подъезда человека в синих джинсах, кожаной куртке и серых кроссовках…
   Алексей чуть не вздрогнул. Дело принимало интересненький