Оборотень

приходится платить совсем не такую, как на тренировке, когда с тебя снимает стружку инструктор.
    «От нас ушел замечательный товарищ и друг. У него было все впереди…»
   И тогда на смену отчаянию и стыду пришла безоглядная ярость. Олег Золотарев принадлежал к тому типу людей, которые, пока ситуация не дошла до критической, и глупостей натворить могут, и на чепухе поскользнуться, и пойти на попятный. Но когда их прижимают к стенке и некуда становится отступать, эти люди забывают всякий страх и проявляют дьявольское упорство.
   Вот и Олежка готов был броситься на амбразуру, если Скунс к тому его вынудит. Может, он при этом погибнет. Но и убийца Ветлугиной просто так не уйдет.
   А шут его знает, вдруг удастся? — звенела глубоко внутри какая-то жилка. Вдруг?.. Чем черт не шутит?..
   «Окровавленный сыщик последним усилием приподнялся на мостовой, и пуля, выпущенная ослабевшей рукой, все же догнала бандита…»
   Скунс шел чуть впереди и не оглядывался. Пользуясь этим, Олежка потихоньку начал расстегивать молнию на своей курточке, готовясь бросить руку к оружию. Инструктор говорил, получалось у него это неплохо. По крайней мере, в нормативы укладывался…
   Они прошли по Большой Бронной, потом свернули в какой-то двор, и Скунс повернулся к Олежке лицом. Позже, вспоминая этот момент, стажер силился подобрать нужное слово, но слово не приходило. Только то, что выражение «повернулся» не соответствовало совершенно. Когда поворачиваются нормальные люди, ты видишь сперва спину, затем постепенно открывается бок, и наконец на тебя смотрит лицо. Здесь промежуточные составляющие выпали начисто. Сначала Скунс шел впереди, засунув руки в карманы. А потом, прямо посреди очередного шага, вдруг оказался к Олежке лицом. Все. Туши фонарь, сливай бензин.
   — И что вы за мной бегаете, сыскари? — проговорил он спокойно и хмуро, глядя в глаза стажеру. — Не убивал я Ветлугину!
   — Вы арестованы! — ответил Олежка. Одновременно его рука рванулась под куртку, идя на значительное перекрытие личного рекорда в шесть десятых секунды.
   Руки Скунса неторопливо, как бы даже с ленцой, проплыли на перехват, и Олежка узнал, что такое «третий контроль». Не название, конечно. Что толку в названии? Оно беспрепятственно пролетает из одного уха в другое, пока не наполнится смыслом…
   Третий контроль — это когда кисть вдруг попадает в тиски, а локоть беспомощно задирается кверху и все вместе скручивается таким образом, что тело сперва взлетает на цыпочки, а потом встает раком еще прежде, чем разум успевает что-либо сообразить. Тело, оно смышленое. Оно понимает, что в случае секундного промедления конечность ему попросту оторвут…
   Причем, если исполнение умелое, со стороны кажется, будто один человек то ли поднимает что-то с земли, то ли поправляет ботинок, а другой его вежливо поддерживает за ручку.
Исполнение Скунса было очень умелым.
   Олежка ахнул и понял, что умер. Во всяком случае, как минимум одной руки у него уже не было. Вместо нее прямо от позвоночника начиналась овеществленная боль. Эта боль начисто глушила мысль о второй руке и о пистолете в кобуре, таком вроде близком и технически достижимом.
   Скунс медленно ослабил хватку, позволив трясущемуся стажеру подняться. Потом совсем выпустил его. И повторил:
— Не убивал я Ветлугину!
    Когда обвиняемый выкрикивает нечто подобное, стоя на коленях и с поднятыми руками, вера ему слабая. Когда это же самое спокойно произносит человек, только что имевший стопроцентную возможность открутить тебе голову, все воспринимается по-другому. Тут, по крайней мере, задумаешься.
   Умный Олежка, осознав, стоял смирно и резких движений больше не делал. Он понимал, что страшный Скунс только что мог убить или изувечить его, причем так, что он и не пикнул бы. Мог. Но вместо этого отпустил.
   Скунс оттянул рукава куртки, и Олежка увидел забинтованные руки. У края бинтов кожа была багровая, воспаленная, вспухшая. И наверняка зверски болезненная. Такая бывает, когда внутри переломы.
   — Мог я ее по лбу треснуть так, чтобы череп не выдержал? — мрачно спросил Скунс.
   — Гаечным ключом! — воинственно ответил Олежка. — Через тряпку!
   Скунс усмехнулся. Усмешка получилась весьма неприятная. Он сказал:
   — А добивать ее мне потребовалось бы? Как ты считаешь?
Про себя Олежка считал, что навряд ли. Но промолчал.
   — Черт тебя возьми, — сказал Скунс. — Опять всю одежду новую покупать. Ты Турецкому скажи: пускай оборотня поищет.
   Повернулся к Олежке спиной и пошел прочь со двора. «Макарова» он у новоиспеченного следователя так и не отобрал.

18.00