Оборотень

   Первым делом Олежка рассказал обо всем своему грозному шефу. Он и не рассчитывал, что Турецкий его похвалит за проявленную бдительность и инициативность, но не ожидал и той нахлобучки, которую устроил ему Александр Борисович:
— Ну ты малый рисковый! Ты понимаешь, на что шел?
— Понимаю…
   — Ничего ты не понимаешь! Если бы ты ко льву в клетку полез, и то было бы лучше. Он же мог тебя одной левой…
   — Мог, — кивнул Золотарев. — Но не стал же. И вообще, по-моему, только вы поймите меня правильно, Александр Борисович, мне кажется, он не убивал Ветлугину…
   Не убивал. Турецкий и сам мучительно размышлял о том же. Скунс ведь мог запросто покончить с Олегом тут же на улице — ткнул бы в соответствующую точку, и поди что-нибудь докажи. Инфаркт, и баста. Бывает и у молодых.
   А вот не тронул он Олега. Турецкий вспомнил про «финики» — Снегирев, по крайней мере тот, которого он знал, всегда решал вопрос, съел или нет его очередной «клиент» свою корзину фиников. И убирал только тех, кто этого заслужил. Съела ли Ветлугина свои финики? Поди разберись, что там может быть на уме у этого ненормального.
   С другой стороны, руки у него болят, чтобы так-то по лбу. И уж точно добивать не потребовалось бы. Скунс даже «знак качества»— дополнительный выстрел в голову — не делает никогда. Потому что при его классе этого просто не нужно, не говоря про добивание.
В общем, черт его разберет…
Зазвонил телефон. Олег поднял трубку.
— Вас Грязнов из «Глории».

18.30. Сыскное агентство «Глория»

   — Вишь, Сашок, до чего профессиональная этика доводит,— раздраженно говорил Грязнов, нервно постукивая пальцами по полированной поверхости стола. — Все заказчикам отдаем, копий себе не оставляем. По истечении определенного срока вообще все сведения о том, что был такой заказ, уничтожаем… Так что, видишь, как выходит… Кругом шестнадцать!
— Значит, говоришь, Голуб…
— Голуб Лев Борисович.
   Мысли в голове Турецкого бешено скакали. Голуб из Кандалакши… Голуб из ЧИФа «Заполярье»… Левка, организовавший нападение на поезд… И вот он всплывает снова, на этот раз по делу об убийстве Ветлугиной!
   — Так, — сказал он, — у меня с собой фоторобот некоего Голуба, который Олег привез из Кандалакши. Позови Сивыча, опознает он его или нет.
   Василий Васильевич моментально признал в человеке, глядевшем на него с портрета, того, кто заказывал слежку за тележурналисткой.
   — Мне и тогда показалось странным, — Сивыч пожал плечами. — Фамилия вроде еврейская, а на вид — русский Ваня.
— Не исключено, что паспорт поддельный.
   — А что вы там нарыли, с Ветлугиной? — спросил Турецкий у Сивыча.
   — Ну что? В Москве — так и вовсе ничего. Из дома — на работу, там до поздней ночи — и домой. Больше никуда. Работала, как ломовая лошадь. В Ульяновске два дня была она, — Сивыч тяжело вздохнул, он чувствовал себя ответственным за убийство Аленушки. — Ходила по разным учреждениям, в ФСБ. По-моему, пыталась в архивы попасть. Вечером в ресторане сидела с начальником ФСБ…
— И это вы снимали?
   — Снимал… — подтвердил Сивыч. На нем не было лица. Он еще раз вздохнул и, повернувшись к Грязнову, сказал: — Вячеслав Иванович, ты меня прости, но я, наверно, уволюсь. Вот я и заявление уже написал.
   Василий Васильевич положил на стол составленное по всем правилам заявление об увольнении по собственному желанию.
—     Не смогу я больше работать… Уж ты пойми меня…

11 ИЮНЯ
12.00

   — Александр Борисович, — зазвучал звенящий от волнения голос Золотарева,— задержали этого Шакутина. Он сейчас в ДПЗ, во внутренней тюрьме на Петровке, 38.
— Где его задержали? — спросил Турецкий.
— Ошивался вокруг дома Ветлугиной, — ответил Олег.
   — Сейчас еду, — коротко сказал Турецкий и поспешил вниз, где у входа его ждала машина.
   Кол Шакутин узнал о гибели Алены Ветлугиной одним из последних — ему уже давно было не до телевизора и не до острых общественно-политических передач. Накануне Кол, распрощавшись с Игорем, немного очухавшись, бегал по Москве, высунув язык, и искал покупателя на свою квартиру. Продавать приходилось в спешке, но не хотелось получить за нее совсем гроши. Вчера вечером, набегавшись вконец, Николай завалился с бутылкой к своему институтскому приятелю, тот отмечал день рождения, и телевизор не включали, а ночью поехали на дачу, благо впереди были выходные.
   Только в воскресенье Кол, вновь мучимый уже многодневным похмельем, пополз к станции электрички за газетой. Прессы Кол тоже давно не читал, и выходивший в субботу и воскресенье «Московский комсомолец» его интересовал только потому, что там печатали