Обретение

день.
— Всевышний…
Даст только крякнул, когда при виде нее у Вэйра ярко вспыхнули глаза — с такой дикой надеждой, словно он встретил давно потерянную душу. Южанин вопросительно покосился на присевшую рядом Миру, но та с таким искренним удивлением изучала его странно изменившееся лицо, что стало понятно — они незнакомы. Вот только почему мальчишка так резко побледнел и даже шевельнул губами, будто пытался произнести чье-то имя? Или просто слишком сильно ударился головой и принял заботливо протянувшую воду Миру за ангела, посланного Всевышним, чтобы забрать его на небеса? Что ж, бывает. После того, как парень оказался на грани, еще и не такое померещится.
Даст лукаво взглянул на Вэйра, собираясь подшутить, но снова поразился тому, как изменилось его лицо — поняв, что ошибся, парень вдруг горько усмехнулся и устало откинулся на жесткое ложе, после чего отвернулся и глухо произнес:
— Извини. Ты напомнила мне одного человека.
— Ничего, — растерянно моргнула девушка. — Вот, поешь. Тебе нужны силы.
— Где мы?
— А пес знает, — беспечно отозвался Даст. — Понятия не имею, где нас выбросило. Полагаю, после того, что ты натворил, нас могло и в Карашэх, и в Иандар, и даже в Лигерию забросить.
— А что я натворил? — непонимающе спросил Вэйр.
— Ты не помнишь?!
— Я… не знаю, — вдруг нахмурился юноша. — В голове все звенит, будто по ней дубиной ударили. Все в каком-то тумане, плывет и постоянно ускользает… хотя…
Он несильно вздрогнул, когда перед внутренним взором стремительно пронеслись картины недавнего прошлого: корабль… пираты… рабство… кандалы, которыми кто-то приковал его к палубе… тяжелое весло, от которого буквально разламывается спина… насмешки, удары, свист кнута над головой… рвущаяся кожа на лопатках, кровавые брызги, болезненные стоны несчастных, кому не повезло познакомиться с кнутом Зега слишком близко. Затем — девушка… красивая и удивительно похожая на его умершую сестру… и идущий за ней Кратт, губы которого медленно расползаются в предвкушающей усмешке…
Вэйр тихо охнул от внезапно пронзившей голову боли.
Корабль… вязкий туман… путающий мысли и заставляющий сдаться на милость пленившим его людям. Дикая злость… нет, уже ярость, стремительно перерастающая в самую настоящую ненависть. Мгновение забытья, в котором он вдруг нащупывает внутри себя какую-то опору. А потом — странный покой. Полное погружение в это новое чувство. И какая-то необъяснимая уверенность в том, что он может абсолютно ВСЕ, пришедшая к нему от плещущегося за бортом, пока еще спокойного моря.
Внезапно он вспомнил многое: свою злость, испуганные крики матросов, неистовую решимость уничтожить это проклятое судно; послушно ревущее море за кормой; вздымающийся до самых небес черный водяной вал; рушащиеся мачты; бешеный свист встречного ветра, неумолимо гаснущий от удара о спокойную стену его холодной ярости; странное равнодушие к тому, что случится; расширенные глаза незнакомого мага… молодого… ненамного старше его, с которого в последний момент слетел низко надвинутый капюшон. Свое неистовое желание его убить. Вместе с Краттом, Зегом и всей послушной ему кодлой, из-за которой было поломано столько судеб. Ему в тот момент было чуждо сострадание, он забыл, что такое милосердие. В какой-то миг Вэйр даже забыл, что является человеком, и стал настоящей стихией — бурной, неуправляемой и бесстрастной.
Он уничтожил корабль. Да, юноша теперь вспомнил и это. Как вспомнил и то, с каким безразличием смотрел, как исчезает в пенящихся волнах фигура молодого мага и как послушное самому Вэйру море безжалостно перемалывает сломанные доски, человеческие тела, включая не успевшего отпрыгнуть Угря, вырванные с корнем весла…
Тогда ему было неважно, что станет с ним самим. Тогда он не помнил о том, что где-то рядом есть те, кому нужна его помощь. И совсем не думал, что наверняка погибнет. Зато сейчас хорошо вспомнил, как в самый последний момент, когда чудовищный вал был готов накрыть его с головой, неожиданно увидел перед собой глаза матери и клятвенно обещал ей вернуться.
Может, поэтому, а может, еще по какой причине, но с его губ в тот миг сорвался какой-то неразборчивый хрип. А потом, вместе с искренним сожалением и желанием никогда больше не видеть женских слез, в груди появилось какое-то странное чувство, как если бы его вдруг настойчиво позвали. Потянули за собой. Подсказали, что делать. Вложили в его уста слова чужого языка и, подарив еще одну крохотную толику сил, помогли уцелеть. Следом за этим раздался оглушительный грохот, по глазам ударила яркая вспышка, а потом… потом он оказался здесь, почему-то живой, и потрясенно смотрел