Обретение

что люди с ума сходили, пытаясь от них избавиться. А у нее — лишь природный Щит, хоть и усиленный дополнительными свойствами. Но такое бывает… действительно бывает, что у сильного, поздно инициированного мага чрезмерно сильные эмоции… гнев или страх… способны работать по типу настоящего заклинания. Скажем, неожиданно, но в нужный момент создается портал, через который можно убежать от преследователей, или рвется с рук живой Огонь, или вдруг просыпается тяга к морю, в котором ты никогда уже не утонешь… всякое случалось. Он видел и такое, что люди, оказавшись на краю гибели, становились чем-то гораздо большим, чем простые смертные, а эльфы, напротив, превращались в существ, которым по безразличию и цинизму далеко даже до последних нищих, готовых убивать за жалкие гроши.
Но могло ли быть так, чтобы простая девчонка вдруг сумела изменить свой природный Щит? На одном только страхе, на простых инстинктах? Так, как случилось недавно с никсой? Смогла ведь она стать другой? Смогла же потом вернуться обратно? Сумела как-то с игольником договориться? И через собственную кровь плюс свою удивительную Землю, каким-то чудом заставить его себя принять, как равную?
Он задумчиво пожевал губами, а затем резко поднялся и, не говоря больше ни слова, быстро вышел.
Айра с легким удивлением проводила его глазами.
— Уф-ф! — облегченно вздохнул кто-то в голове. — Я уж думал — все, попались… ан нет! Поживем еще, приятель! Погуляем по свету! Побуяним! Побегаем! Потому что есть, значит, Всевышний на небе! Есть! И, демон его забери, он кое-что понимает в людях!..
Поняв, что сегодня маг не вернется, девушка неслышно выдохнула.
— Уж это точно Кер, пихни меня в следующий раз, если я начну запинаться. Или отвлеки его, чтобы я могла собраться с мыслями. Хорошо?
Метаморф согласно пискнул и с готовностью прыгнул ей на шею. И это неожиданно принесло столько облегчения, такой долгожданный покой и уверенность, что все будет хорошо, что она смогла лишь бессильно опуститься на стул и прижаться к крысу щекой. После чего устало свалилась на помятую постель и уснула так крепко, как только могут измученные, ослабленные, но довольные своей находкой девушки, которым еще предстоит многое пройти, прежде чем окончательно решиться на открытое противостояние со столь могучим противником.

На следующий день боевой маг вернулся снова. И вновь, закончив манипуляции с аурой, отошел к окну и начал задавать вопросы. Только на этот раз они были гораздо сложнее, изворотливее и, одновременно, опаснее: об Иголочке, о Шипике, о том, как Айра справляется с Озарением… о ее учебе и, конечно же, непосредственно о Кере.
Ей пришлось туго: мастер был настойчив, упорен, жестко останавливал ее, если ответ его не удовлетворял, а затем спрашивал снова и снова, пока не получал внятное объяснение. Его интересовало все: слышит ли Айра голос Кера, чувствует ли шевеление игольника, может ли общаться и приказывать ему на расстоянии. Способна ли понять, чего хотят ее подопечные, или узнать, когда им плохо. Как она переживала переход из одной личины метаморфа в другую. Как быстро сориентировалась в новом теле. Насколько хорошо адаптировалась к этим изменениям. Не имелось ли у нее после этого каких-то неприятных ощущений. Была ли она уверена, что действительно находится в том или ином облике. Понимала ли, что всего лишь присутствовала в сознании своего маленького защитника. Могла ли отличить реальность от сна. Помнила ли о своих прогулках наутро. Чувствовала ли упоение, находясь в чужом теле, и не испытывала ли желания остаться в нем навсегда…
Вопросов было много. И на этот день, и на следующий.
Он не стал уточнять причину, по которой Айра умолчала о Шипике: это и так лежало на поверхности. А вот то, что она ни с кем не поделилась своими ночными подвигами, мастера Викрана отчего-то насторожило. Он начал выяснять ее отношения с одногруппниками, уверенно вытянул давнюю историю, с которой началась неприязнь Грэя Асграйва, затем потребовал в подробностях рассказать весь путь до Лира, начиная со встречи с Любавой, и особенно интересовался причинами, по которым Айра вдруг решила прыгнуть с обрыва.
На последний вопрос она ответила с большой задержкой, опасаясь сболтнуть лишнее и не слишком понимая, зачем ему это понадобилось. Однако мастер был не тем человеком, с которым могло безнаказанно пройти многозначительное молчание или презрительное фырканье — он задал вопрос и теперь требовал на него ответа. Ей пришлось немало поломать голову, прежде чем в уме сформировалось более или менее приемлемое объяснение, перебрать десятки разных идей, выслушать немало