Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
и обиды, но забыть о любви предательской не дает ни на миг.
После полудня, когда усадьба затихла на время дневного сна, направилась Ксения со своими прислужницами в баню. Только когда помогли снять боярыне одежды, оставив ту в одной рубахе нательной, Марфа вдруг забеспокоилась, что мол, вот незадача, на полотне, что взяли пятна какие-то, а потом, когда отправилась одна девка за полотном чистым обратно в терем, ушли и другие — одна за другим летником, вторая — за квасом в ледник. Тут же, убедившись, что прислужницы скрылись из виду, из бани выскользнули две женские фигуры, короткими перебежками за задними стенками построек хозяйственных достигли низкого сруба из толстых дубовых бревен.
Ксения, оставив Марфу сторожить на углу хладной, нашла взглядом маленькое темное оконце под самой крышей сруба, закрытое толстой железной решеткой, встала под него, удерживая на плечах норовивший соскользнуть опашень. Она и боялась окликнуть сидящих внутри хладной ляхов, и желала того более всего на свете. Наконец последнее пересилило, и она, стараясь особо не шуметь, кликнула полушепотом:
— Эй! Эй, внутри!
Сначала не было слышно ни звука, а после что-то закопошилось прямо под оконцем с той стороны стены, и сердце Ксении ухнуло куда-то в пятки от волнения.
— Кто тут? — раздался голос изнутри. Ксения не разобрала, чей это говор был — Владислава или иного ляха, что сидел в хладной. Она хотела позвать шляхтича по имени, назваться самой, но внезапно сдавило горло, и ни звука не вырвалось из распахнутых губ, только писк странный.
— Кто это? Кто? — проговорили немного отчетливее, но Ксения не могла выдавить из себя ни слова.
Только царапала ногтями бревна хладной, прислонилась лбом к дереву, роняя в высокую траву под ногами горячие слезы. А голос все взывал к ней, умоляя откликнуться, резал по напряженным нервам своей настойчивостью, своим певучим акцентом. И она вслушивалась в него, пытаясь опознать этот голос, разгадать в произнесенных словах свое имя, и одновременно боясь этого — ведь тогда она едва ли найдет в себе силы уйти отсюда.
Как же Ксении хотелось ныне, чтобы ушла эта преграда меж ней и Владиславом, так жестоко разделившая их опять! Только бы обнять его снова, прижавшись всем телом к нему, провести пальцами по его волосам, коснуться лица. Она на все пойдет, лишь бы он жил! На все! Даже живот свой положит, только бы вырвать его отсюда!
— Боярыня… — громким шепотом окликнула Ксению Марфа со своего поста, подавая знак, что пора уходить, и той ничего не оставалось, как в последний раз царапнуть ногтями дерево под своей ладонью, а после быстро побежать к Марфе, удерживая на плечах опашень.
Марфута вызвалась сама помогать боярыне в бане, оставив прислужниц в притворе, чтобы не видели те, как заливается слезами Ксения, как снова и снова пытается остановить свой плач, но ничего не выходит, и опять прорывается вой сквозь плотно сомкнутые губы.
— Нынче вечор пойдет в пыточную, — плакала она. — И Брячу уже позвал… и мыльню приказал истопить. А после ко мне… руки в крови будут… За что мне это, Марфа? За что?
— Тише, боярыня, тише, — приговаривала Марфа, окатывая ту прохладной водой в мыльне из ушата, вытирая ее тело полотном. — У стен есть уши, есть очи у стен, боярыня. Ничего, лях крепкий — сдержит и не такое. А потом мы дождемся, когда в сторожа пойдут самые молодые, самые непытливые. Я ключи стащу у Владомира с пояса. Вот и откроем темницу-то ляшскую. Ранее вывели уже из-под топора русского, неужто нынче не сможем? А тебе надо с Северским ухо востро держать, Ксения. Ни словом, ни взглядом ни себя, ни своей кручины не выдай. Иначе он тут же замучает ляха… тут же, помяни мое слово. Да и тебе достанется тогда!
Легко было сказать Марфуте — не выдать себя, думала Ксения после, шагая по своей спаленке из угла в угол. Всех своих прислужниц она прогнала прочь, даже Марфу отпустила, не желая никого видеть нынче. Она то опускалась перед образами и неистово клала поклоны, умоляя защитить Владислава от лютости Северского, то валилась на постель в тихих рыданиях, зная, где ныне находится ее муж (одна из прислужниц принесла ей это страшное известие). Потом вспомнилось, как муж целовал ее день назад, прижав спиной к возку, и чувство отвращения охватило ее. Нет, не смогу! Думала, что вот так, когда Владислав уже не видит и не слышит, будет легче, но потом сообразила, что он все равно будет знать. Знать, что будет происходить в этой комнате. Да и ей-то каково будет вытерпеть?
Ксения заметалась по спаленке, ища какой-нибудь способ избежать того, что предстояло ей нынче вечером. Нет, она пока не готова принять Северского, ведь еще помнит тело каждое касание другой руки, каждый поцелуй других губ. Ведь Матвей Юрьевич
