Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
руках.
— Пей, боярыня, — приказала она, и Ксения покорно поднялась в постели и приняла из ее рук питье. Даже если бы та подала ныне отраву какую, Ксения была бы только рада испить ее до самого дна, чтобы никогда более не подняться с этой кровати. Но ее обоняние уловило сладковатый запах, шедший от напитка в чаше, а вкус только утвердил Ксению в ее догадке. То был не яд, а просто дурман. Дурман, который позволил бы ей сейчас забыться и забыть обо всем.
— Жаль, что он так носится с тобой, будто несушка с яйцом, — процедила Евдоксия. — Я бы позволила тебе все до конца узнать, всю боль прочувствовать. Твоя вина в том, что вершится. Только твоя!
Но Ксения только рукой на нее махнула, пошла, мол, прочь, и ключница направилась к сеням, попутно пиная сенных девок носками чеботов в бок, шипя им со злости: «Поднимайтесь, лени! Солнце встает, а вы спите-проспите!» Те, опоенные с вечера дурманом, едва открывали глаза, с трудом поднимали с постелей тяжелые головы.
Ксения же упала обратно в подушки, пряча в них свое лицо, скрывая от всех свои слезы. Ведь в голове снова вдруг возник тот вопль, что долетел до нее из тумана. Крик, полный боли и отчаянья.
«…- Ксеня! Ксеня! Ксеееняяяя!…»
— Прости меня, — прошептала она в подушку. — Прости…
А потом маковый настой сделал свое дело, и она плавно соскользнула в столь желанную для нее ныне темноту забвения. Не думать и не вспоминать — вот благо для нее сейчас.
Очнулась Ксения от своего глубокого сна без сновидений от того, что ее кто-то тряс за плечи, что-то приговаривая, а после вдруг стали лить холодную воду на лицо, скатывающую тяжелыми каплями вниз по шее прямо в ворот платья. От этой прохлады Ксения вздрогнула, завизжала, отстраняясь от мучивших ее рук, но ей не дали снова упасть на постель, так манившую ее сейчас, стали снова протирать лицо мокрой тряпицей.
— Боярыня, боярыня, пробуждайся! — приговаривали женские голоса. — Пробуждайся, боярыня.
И Ксении пришлось открыть глаза, щурясь от яркого света, что разливался по комнате в этот час. Она хмуро оглядела стоявших в спаленке девок, что будили ее, суетились по комнате, раскладывая одежды, доставая из ящиков скрыней уборы и украшения.
— Боярыня, тебя боярин кличет на задний двор, — проговорила самая старшая по возрасту из Ксениных прислужниц, та, что так трясла ее сильно за плечи. Эта фраза отдалась в голове Ксении воспоминанием, кольнувшим позднее прямо в сердце. Казалось, годы прошли с того дня, а не пара световых дней.
— Что он желает? — разлепив с трудом пересохшие губы, прошептала Ксения. Очень хотелось пить, и она кивнула одной из служанок на ендову с ключевой водой, стоявшей на одном из столиков. Та поспешила тут же послужить своей хозяйке, подала полную чашу.
— Не ведаю, боярыня. Евдоксия сказала, срочно идти надо, — ответила ей прислужница, и Ксения кивнула, чувствуя, как в душу вползает тяжелый липкий страх. Что там снова? Неужто Северский презрел клятву, и пленников вернули в усадьбу? Неужто расправу чинит на заднем дворе?
Последние слова Ксения проговорила вслух, потому как прислужница вдруг кивнула и тихо прошептала, склоняясь к боярыне:
— Брячу ныне секли. Говорят, измена в усадьбе. Нынче ночью ляхи бежали. Вот ужас-то! И как нас не перерезали спящих?!
Ксения не особо взволновалась при этих словах. Бряча был мастером своего дела, а искусные кузнецы дорого ценились. Не стал бы ни за что Северский сечь того в силу, рискуя лишиться такого трудно заменимого холопа. Зато она ясно поняла другое — ляхи все же ушли из вотчины, поймай их Северский, служанка непременно прибавила бы это к своей вести.
Потому она не особо страшилась выполнить наказ мужа. Шатаясь под действием дурмана, еще кружившего голову, Ксения спустилась с постели, и девки тут же окружили ее, снимая с нее изрядно помятое простое платье и облачая ее в одежды и убор боярыни. Они ни словом, ни взглядом не выказали своего удивления, что застали хозяйку в неподобающем наряде. Ксения же стояла безучастной куклой, совсем без эмоций и чувств в душе, без мыслей в голове, и будь она проклята, но это странное состояние ей было даже по нраву. Ведь той боли, что она ждала ныне, так и не было, надежно скрытой где-то в глубине ее сознания дурманом.
Оттого-то Ксении и казалось, что все происходит будто в каком-то странном сне. Вот она выходит из терема, аккуратно ступая по ступеням крыльца терема, приподняв подол, а после идет на задний двор, сопровождаемая вереницей сенных девок, тянущихся длинным шлейфом за ней. Она же когда-то все это видела — и эту толпу холопов, расступающихся перед ней, и мужа, сидящего на стуле с резной высокой спинкой, словно на троне, и хмурого, обескураженного Владомира позади него.
