Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
Казалось, тот не понимает, где он находится сейчас, и что происходит вокруг.
Северский поднял глаза, желая увидеть, отчего вдруг зашевелились холопы, стоявшие от него по правую руку, заметил Ксению, приближающуюся к нему, и побледнел так, что его глаза стали казаться темнее обычного, сравнявшись цветом лица с белизной зимних просторов.
— Что ты тут делаешь, Ксеня? — прошипел он едва слышно, когда она подошла к нему, вложила пальцы в протянутую руку. — Ты же почивать должна.
— Мне передали, ты велел меня звать, господин, я и пришла, — коротко ответила Ксения. Один из чадинцев поставил по знаку Владомира еще один стул, немного меньший размерами стула Северского, и она присела, расправив подол. Такая спокойная, такая безмятежная. Даже проблеска осознания того, что вершится тут, не было в ее голубых глазах, и Матвей понял, что она еще под дурманом ходит. Он резко оглянулся на Владомира и кивнул головой на юркнувшую в тот же миг в толпу Евдоксию.
— В колодки. Я позднее решу, что с ней делать, — проговорил он, и его сотник отошел прочь. Северский же склонился к Ксении. — Иди к себе, боярыня. Тут тебе делать нечего.
Ксения и подчинилась бы ему, но тут ее взгляд скользнул по окружающим ее, по свободному пятачку, где вершился суд боярский, и она заметила стоявшую за спиной одного из десятников Северского Марфу. В ее голове мелькнула молнией мысль, но так быстро, что одурманенный разум не смог уловить ее сути, посмотрела на мужа, наблюдавшего за ней.
— Что тут делает Марфута? — спросила Ксения, и Северский прищурил глаза.
— Нынче ночью ляхи сбежали из усадьбы, Ксения Никитична. Гришка-десятник Марфу поймал на берегу, пособницу ляшскую.
Ксения резко выпрямилась, едва не ударившись кикой о спинку своего стула, с силой сжала сидение пальцами.
— Это неправда! — сорвалось с ее губ. Она не могла придумать, что сказать ныне, чтобы вывести из-под удара свою верную постельницу. Опьяненный маковым настоем разум не мог помочь ей ныне, и она пожалела, что этим утром согласилась избавиться от боли такой ценой. Северский же потянулся к ней и легко ухватил ее за локоть, сжал своими длинными пальцами ее руку, заставляя поморщиться от боли.
— Скажешь хоть слово, Ксеня, и ее смерть будет далеко не милосердной, — прошептал он ей в ухо, прикрытое белой кисеей сороки. — Я ведь спрашивал тебя, одна ли ты на берегу. Твой грех, Ксеня, то! Не губи ее боле!
А Гришка-десятник заговорил по знаку своего боярина почти одновременно с ним:
— Все истинно так, боярыня! На берегу мои люди схватили ее. Пряталась она в кустах, думала укрыть свой грех перед боярином. Бросили, видать, ее ляхи, не взяли с собой. Оставили на погибель. Я свидетель ее вины, я обвиняю ее в измене господину нашему!
Нет, хотелось крикнуть Ксении в голос, не ляхи бросили ее на погибель, а она, Ксеня, сделала это. На ее совести будет смерть Марфуты, ее подруженьки верной. Только на ее! От осознания жестокой яви, что творилась на ее глазах, с Ксении вмиг слетели остатки дурмана.
Она оглянулась на подошедшего Владомира, но не смогла поймать его взгляд. Тот встал, сгорбившись, тяжело опираясь на спинку стула боярина, будто ноги совсем не держали его ныне. И словно не крепкий мужчина стоял перед глазами Ксении, а старик, побитый тяжелыми годинами. Не будет от него возражений в этот миг против обвинений десятника, ибо истину тот глаголит, ни слова лжи не сорвалось с губ того.
— Хоть Бряча и не поведал, для кого ключи сотворил от хладной и колодезной решетки, но все мы ведаем, кто мог дать ему ключи для поделки, — продолжал десятник. — Марфа, жена сотника Владомира, украла с пояса того кольцо с ключами да в кузню и отнесла. А потом замки все отворила прошлой ночью. Измена, боярин! Кары суровой изменнице! Видать, спелась с ляхами за время полона? Легла под кого, змея подколодная? Ефима Куню нынче положили у ворот задних, моей десятки человека! Да ты и пальца его не стоишь, паскуда! Подстилка ляшская! — горячился десятник. Ксения заметила, как бешено бьется жилка на виске Владомира, как сжал тот спинку резную стула боярина, но прежде сам Северский прервал десятника, обрывая обличительные речи и оскорбления того.
— Довольно, Гришка! — поднял он руку, приказывая тому умолкнуть. Матвей хорошо знал его норов и опасался, что тот произнесет в запале страшные слова, кидающие тень на жену боярина, а того ему очень не хотелось. Уж поскорей бы покончить с этим судом, что так нежданно свалился на его голову! — Довольно! Мы уже все узнали!
— Узнали? Нет, не все, боярин! Не может роба одна такое сотворить! Не довольно разума для того! Подельник был, зуб готов отдать за то! — вдруг взбеленился Гришка-десятник, так и брызжа слюной. Северский
