Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
подал знак, чтобы того увели в толпу прежде, чем тот наговорит лишнего, зароняя ненужные боярину сомнения, как вдруг сама Марфа вскинула голову, обвела глазами собравшихся и громко проговорила:
— Нет у меня подельника! Нет. Сама я решилась на то. В полоне с ляхом сошлась, думала, уйти с ним в Ляхию, а он, ирод, бросил меня тут!
Громко ахнула толпа, Ксения замерла на месте. О Небо, что ты делаешь, Марфа? Что делаешь? Она обернулась на Владомира, чтобы прошептать тому, что лжет его жена, ее выгораживает, Ксению, и поразилась тому, что увидела. Владомир смотрел на Марфу, не отрывая взгляда, глаза были устремлены в ее глаза, будто только ее видел он сейчас. С лица сошла обреченность и растерянность, черты лица смягчились, только уголки губ опустились вниз, выдавая горечь, что плескалась ныне в душе сотника.
Ксения оглянулась назад на Марфу, чтобы подтвердить свою догадку. Верно, та тоже глядит неотрывно на мужа, и Ксения поразилась тому свету, той нежности, что казалось, так и сочится из карих глаз ее постельницы. Вмиг стало горько во рту, а к глазам Ксении подступили слезы. Не нужны были Владомиру заверения Ксении в верности Марфы, он и сам знал это. Но отчего же только теряя, понимаешь, что сердца все же бьются в такт, что души сплетены в единое целое, что боль одна на двоих, как и счастье тоже пополам? Отчего так поздно приходит осознание и прощение всех грехов друг другу? Отчего так на свете?
Сдавило в груди так больно, что Ксения задышала часто и прерывисто. Что ей делать? Как поступить? Зачем Марфа выкрикнула слова о неверности своей? Не будь их, Ксения смогла бы придумать хоть что-нибудь, чтобы спасти свою верную Марфуту. Хотя, что тут придумаешь?
Пока в голове Ксении судорожно метались мысли, но так и не приходило то самое верное решение, Владомир вдруг вышел из-за спинки стула боярского, встал подле жены почти плечом к плечу.
— Моя вина тоже есть в побеге ляшском. Суди и меня, Матвей Юрьевич, — проговорил он, и Северский дернулся при его словах, будто от удара, но вскоре оправился, сумел найти слова, чтобы успокоить расшумевшихся холопов, раскричавшихся чадинцев.
— В чем вина твоя, сотник? Что бабе доверился, как самому себе? Да, твоя вина. Но мне ли судить тебя за то? Нет, не мне. За грехи наши душевные судит нас Отец наш Небесный, верно, отец Амвросий? Всем известно, что баба — сосуд греха, баба сбивает мужа с пути истинного, так что не я тебе судья в том. Ибо сам грешен, Владомир, в том же, — он взглянул при этом искоса на Ксению, но та не слышала его слов, смотрела прямо перед собой, белая от напряжения, что сковало ее душу ныне. — А в побеге ты подельником быть не мог, не путай народ и суд боярский словами своими, не бери греха лжи на душу. Сам же со мной почти всю ночь в горнице сидел да мед пил. Так что за грех твой тебе отец Амвросий искупление назначит. А за ключей потерю будешь ты бит кнутом. Пять ударов. Я так сказал. А вот баба твоя, Владомир…
— Отдай ее нам! — вдруг крикнул из толпы Гришка-десятник. — По твоему же слову — жизнь изменника за жизнь павшего при измене! Отдай нам ее!
Снова зашумели чадинцы десятки Гришки, требуя выдать им изменницу на расправу, и только грозный взгляд Владомира, брошенный в толпу, заставил их умолкнуть, вспомнив, что сотник голова их чади, а не Гришка. Сам же Владомир еще ближе ступил к жене, опустившей взгляд в землю, поникшей плечами.
— Милости! — Ксения воспользовалась тем, что Северский отвлекся на расшумевшуюся толпу, и вывернулась из-под удерживающей на месте его руки, бухнулась на колени в пыль у его ног, не обращая внимания на боль от удара, тут же возникшую в ногах. — Милости, мой господин! Господь велел нам быть милосердными, яви нам милость свою!
Северский явно был недоволен ее поведением — боярыня на коленях в пыли двора, будто холопка какая, но Ксении было все равно ныне. Пусть он накажет ее позднее за то, она вытерпит все, лишь бы услышал ее ныне, последовал ее мольбам. Матвей слегка склонился к ней, задумчиво глядя на ее слезы, бегущие по щекам, на ее умоляющие глаза, глядящие на него снизу вверх.
— Ты выбрала иную жизнь прошлой ночью, Ксеня, — проговорил он медленно, потом добавил, вдруг легко коснувшись ее щеки, стирая слезу, что сорвалась с ресниц и побежала вниз. — Нет моей вины в том, что творится. Такова недоля девки твоей! — Северский выпрямился на стуле и, окинув взглядом дворню, сельских холопов и чадинцев своих, произнес громко. — Все вы ведаете, какое наказание ожидает каждого предавшего своего господина. Все! За измену только одно наказание возможно, ибо предавшему единожды нет веры. За измену и предательство — смерть!
Ксения ахнула, залилась слезами, стала хватать мужа за сапоги, что-то причитая при этом, умоляя его передумать.
