Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
после. Все это рассказала Ксении Евдоксия, которую пришлось взять в подмогу на время приема гостей. Съезжались ранее многие бояре и боярские дети со всей округи, на дворе даже всех не могли разместить и тогда ставили палатки за стенами вотчины. Этот обычай боярин ввел по памяти рода, ведь такие же охоты устраивались в его родовой вотчине, что ныне отстраивалась после пожара на Тверской земле.
Ныне же, в этой године, гостей ожидали мало: кто сгинул за время Смуты, не сумев отбиться от нападавших лихих людей, кто ушел в войска царские или самозванца, а кто просто уехал прочь из этой земли, столь близкой к границе. Что и зря, как выяснилось позднее — все ляхи ушли ближе к стольному граду, и редко когда появлялись в этих краях. Так что на этот гон ждали малое число бояр да детей боярских, и те были все устроены в стенах усадьбы.
Гости начали прибывать в усадьбу еще с рассвета, громко стуча в ворота. Им открывали после перекриков недолгих. У самых ворот гостей приветствовал дворецкий от имени хозяина, и они шли, спешившись, согласно своему положению, до самого крыльца, где отдавали поводы коней в руки холопам, а после поднимались в горницу, где их ждал Северский. Только боярин Паранин мог проехать до самого крыльца верхом, ведь он был ближе по роду и имени к хозяину, в отличие от остальных гостей, и именно его Северский встретил не в горнице, а на крыльце, троекратно целуя и прижимая на миг к груди. И именно его после на пиру посадил Матвей подле себя, по правую руку, как равного себе, как наиболее дорогого гостя.
Как и следовало, в начале пира Ксении пришлось выйти из женского терема, чтобы приветствовать их в усадьбе. Она поклонилась им в пояс, а после заняла свое место у дверей горницы, где и принимала целования гостей и их поклоны. Благо, гостей было мало, и ей не пришлось долго стоять на своем месте, ведь в горнице довольно скоро стало душно, и она вся взмокла под своими одеждами, богато подбитыми мехом соболя.
Наконец принесли чарку, которой должен был начаться пир, и согласно обычаю Ксения отпила из нее после знака Северского, а после передала гостям, чувствуя, как идет кругом голова от хмельного меда, что был в чаше. Уже уходя, кладя последний поклон гостям, Ксения кинула взгляд на рассаживающихся по местам мужчин и удивилась, не приметив среди них сотника Северского, Владомира. А ведь тот был головным ловчим на гоне, и его отсутствие выглядело странно ныне.
Но она совсем позабыла об этом, спеша в свой терем, чтобы скинуть с себя теплые одежды, смыть с себя пот прохладной водой. Вспомнить о нем Ксении довелось только спустя несколько дней. В усадьбе все это время не стихали пиры, ведь из-за дождя охоты пришлось проводить поблизости от усадьбы, да и то редко. В основном, мужчины были заняты пирами, что шли с полудня до самой темноты, и заканчивались только тогда, когда последний стойкий гость падал без чувств от выпитого. На удивление в этот раз празднества эти происходили тише: было мало ссор и драк, не шумели приезжие слуги, реже гости просили играть потешников {6}, занятые разговорами о Смуте на земле русской и о будущем дне.
Настал девятый день со дня погребения Марфуты, и Ксения, повязав на голову ставшим таким привычным уже черный плат, пошла в избу сотника, где собрались помянуть в очередной раз покойницу. В темноте сруба она не сразу разглядела, что во главе стола сидит только свекровь Марфуты, а вдовца же нет. Так и не дождавшись его прихода, Ксения ушла к себе, трижды отведав кутьи и перекрестившись на образа в углу избы. Словно что-то гнало ее обратно в терем, что-то гнало ее разузнать, где сотник боярский и отчего он не был на поминании усопшей жены своей. Что-то, неприятно холодившее душу…
Ксения так и не успела послать узнать, где сотник боярский. Едва она приказала одной из девок поискать его в усадьбе, как та вдруг побледнела, еле сдерживая слезы, кусая губу в волнении.
— Нет его, боярыня, в усадьбе, негоже искать его, — проговорила та, заламывая руки. — Ушел он четвертого дня как. И людей с собой взял. И мужа моего увел.
— Куда ушел? — похолодела Ксения, пошатнувшись, вцепилась в спинку стула, что рядом стоял, чтобы не упасть. — Куда? На гон ушел?
— Да какой там гон! Не ведаю, куда ушли, боярыня, но Федуня мой сказал, что ненадолго отлучается. Пяток дней туда, пяток обратно, сказал.
Пяток дней! Ровно столько, сколько галопом ехать до границы, без привалов дневных. Возможно ли? По воде плыть на веслах намного дольше, да еще и без сил ляхи совсем. И дождь поливает неустанно вот уже несколько дней. Сердце Ксении сжалось. Нет! Быть того, не может! Он же клялся! Памятью отца клялся!
Ноги сами понесли прочь из терема. Зашумели позади девки, явно не ожидавшие от нее такой прыти, сумели догнать ее только
