Обрученные судьбой

лгала мне, изворачивалась ради своего любезного. И я отослал ее прочь в монастырь, вычеркивая из своей жизни. Будто и не было ее…
— Я не умею любить, Ксеня, — проговорил Матвей после долгой тишины, установившейся на время в светлице. Он уже взял себя в руки, обуздал все эмоции, что снова разбередили ему душу, заставили кровить уже затянувшиеся раны. — Не умею. Под венец первый раз пошел, ибо пора пришла. Да и за женой земли приграничные моим давали. Вот и женился. Она плакала часто. Все время плакала. Не давалась мне в спальне вообще, приходилось силой брать. Ненавидел себя за это, памятуя о том, что отец с матерью творил. А потом свыкся как-то. Ударил я ее первый раз, когда ее постельницу на воровстве поймали, и после наказания той жена выкрикнула мне прямо в лицо: «Ненавижу тебя!». Как мать тогда совсем. Жена моя ведь с той, как и ты с рыжей своей, с младенческих лет росла, вот и смела стала на язык. Во мне будто сломалось что-то после этих слов, будто шоры какие на разум надели. А потом все чаще и чаще. Я брал ее с силой, с кулаками ночами, а утром приходило отрезвление. Я ненавидел себя, ибо видел в себе его, своего отца! Прямо с облегчением вздохнул, когда она угорела при пожаре. Помню, поднялся тогда в терем горящий, а она уже не дышит, на полу лежит. Не желал я боле жену брать в дом, оттягивал этот момент, думал, на старости только детей заведу, когда немощен буду руку на них поднять. А потом к отцу твоему в вотчину попал по делам… И пропал!
Матвей взял ладонь жены и принялся медленно водить по нежной коже пальцем, избегая поднимать на нее глаз.
— Тебе тогда годков тринадцать было. Такая шустрая, такая глазастая. Глянула на меня мимоходом, выглянув из оконца терема, да душу обожгла. Я в тот же день к тебе посватался, будто под мороком был. Твой отец отказал тогда. А потом еще и еще сватался. И опять отказ получал. И так пять раз. Я его понимаю, не тот я зять для той, кого он растил будто цветочек алый в садочке у себя, далеко не тот. Но не отступал, думал, получить тебя любой ценой. И лютовал от своего бессилия, ой как лютовал! Но получил-таки ведь! Через дурость твою получил, через срам твой. От морока твоего мой морок одарен был. А потом я услышал, как плачешь ты ночью, как имя его шепчешь. И понял, что прогадал я. Есть цветок, и краса его есть, а вот духа цветочного нет в нем, и нет услады оттого. И я возненавидел тебя так же сильно, как и прикипел к тебе. И возненавидел себя за то, что творил с тобой. А потом ты перестала плакать, перестала смотреть на край земли с тоской в глазах. И я думал, что все, конец твоему мороку. А потом ты сбежала от меня. И снова он появился, снова в морок тебя вогнал. Но то все бесовское, Ксеня, от беса морок тот.
Северский вдруг выпрямился, повернулся к ней, прямо-таки впился глазами в ее бледное лицо. А потом снова взял ее ладони в свои руки, повернул их тыльной стороной вверх, посмотрел на место ее былой раны, что недавно затянулась на руке. Почти не осталось шрамов, права была тогда Марфута. Только один маленький след на руке все же был — на безымянном пальце с тыльной стороны шла тонкая полоска, будто обручальное кольцо на палец было надето, с удивлением отмечала Ксения всякий раз, разглядывая руку.
Матвей коснулся губами ладони, на которую когда-то по его приказу положили каленое железо в знак испытания. Сначала легко и нежно, а после с силой прижался, со всей страстью, словно пытаясь своими касаниями стереть из памяти тот момент, неприятный для них обоих, до сих пор отдающийся из того времени, даже спустя столько седмиц.
— Прости меня за все то зло, что я причинил тебе, — прошептал он, целуя ее руку. — Прости! Как я прощаю тебе твою ложь, твое прелюбодейство (ведь оно было, Ксеня, я сердцем чую то!), твое лукавство. Прости мне, что поддался искушению и не остановил Владомира, когда тот уехал месть свою вершить. Но нет моей вины в смерти Заславского, крест тебе готов целовать в том. От хвори он сгинул, ляхи тело его везли, чтобы схоронить на земле отчей.
Что-то дрогнуло внутри Ксении при этих словах. Словно защита ее, та пелена, что окутала душу, подавляя боль сердечную, вдруг падать стала — покров за покров, оголяя рану кровоточащую. А Северский продолжал тем временем, не замечая перемен, что творились в ней.
— Я поклясться готов, что постараюсь стать тем супругом, о котором ты мечтала, будучи в девицах, что буду слушать твои слова и следовать им, коли они разумны и верны. Я прошу тебя забыть о том, что было меж нами ранее, отринуть все то, что случилось, и начать сначала. Будто мы только из-под венцов прошлого дня. Сумеешь забыть, лада моя?
Ксения на миг прикрыла глаза, борясь с волной протеста, что все же всколыхнулась в ее душе. Она понимала, что он говорит от сердца, и не будь в ее жизни тех нескольких седмиц, что перевернули ее