Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
стал гладить ладонями по телу. Ксения, замерев от волнения, так и ждала, что он отпрянет от нее, обвиняя. Но нет — он продолжал свои ласки, а после заснул, утомившись за день, прижимая ее к себе сильной рукой.
Пора, подумалось Ксении, пора уже говорить о тягости Матвею. Пока другие не сделали того. Ведь только так у нее есть возможность убедить его, когда она сама поведает о том, что носит дитя во чреве, и это его, Северского, наследник.
— Прости мне, Господи, мою ложь, — прошептала Ксения, поворачивая голову в сторону образов, задернутых на ночь занавесями, крестясь аккуратно, чтобы ненароком не разбудить мужа, тихо спящего на подушке рядом.
Но когда тот пробудился еще до рассвета и ее разбудил, нежно целуя лицо, гладя пряди ее светлых волос, рассыпавшихся по подушке, слегка волнистых от кос, в которые каждое утро их заплетали девки, Ксения так не смогла выдавить из себя и слова о своем положении. Ее вдруг охватило чувство вины перед мужем. Да, он причинил ей много горя и боли, много слез пролила она по его вине. Но он так счастлив ныне, кто ведает — быть может, впервые за долгое время…
Ксения хотела руку мужа поймать и положить на свой округлившийся живот, глядя со значением в его глаза. Уж тогда-то он точно поймет. А если и не разумеет, то она скажет, что совсем скоро, на Анну и Иакима, что считались благодетелями всех рожениц и тех, кто только собирался принести в этот мир дитя, она пойдет в село, в церковь, чтобы вместе с отцом Амвросием принести требы за то чудо, что даровал ей Господь.
Но в дверь спаленки тихо стукнули, кликнули боярина, и Матвей, быстро поцеловав ее, удалился прежде, чем она успела ему сказать хоть слово. Ксения никогда не призналась бы самой себе, но она почувствовала облегчение в тот миг, что не ныне ей суждено совершить свой грех. А потом в терем вернулись прислужницы, спавшие в сенях те ночи, когда боярин навещал жену, и Ксения узнала, что ей подарено еще несколько дней отсрочки — на границах земель Северского был замечен чужой отряд, и боярин выехал сам поглядеть, кто там идет и куда путь держит. Ксения едва обрадовалась, подумав, что вдруг это Владек за ней едет, как поняла, что уж слишком мало времени прошло, чтобы то правдой было. Знать, кто другой по землям шел.
Ксении только и осталось, что ждать мужа, молится о благополучном его возвращении да слова подбирать, что произнесет, когда доведется возможность переговорить с ним. Негоже было откладывать долее этот тягостный разговор. Скоро живот уж совсем попрет, как тогда объясниться — отчего молчала, чего ждала? Только подозрения лишние наведет.
В правильности своего решения Ксения убедилась, когда несколько дней спустя, на Малую Пречистую {3}имела короткий разговор с Евдоксией, что за последние несколько седмиц впервые встретилась ей. Согласно обычаю, потянулись с раннего утра к Щуре женщины вотчины встречать матушку Осенину овсяным хлебом, который самая старшая из них, мать Брячи, седовласая сухонькая Меланья испекла еще до рассвета и ныне несла в руках к реке.
— Богородице Пречиста, Богородица Пречиста, — затянули молодые, и Ксения не удержалась — тоже запела, затянула этот клич вместе со всеми, хотя в прошлые годы только шептала его еле слышно. Оглянулись на нее холопки, удивленно переглянулись прислужницы, дивясь ее пению, но стройный хор голосов не прервался.
— Богородице Пречиста, избавь от маяты, надсады души отведи, — каждое слово едва ли не с надрывом слетало с губ Ксении, из самой глубины души поднимаясь к ним. — Мое житье-бытье освети!
Разломили хлеб на маленькие кусочки, чтобы каждой из женщин, что была на берегу да молила Богородицу, хватило. Достался кусок и Ксении, едва ли не самый большой. За ней хлеб отломила Евдоксия, после оглянулась на боярыню.
— Ты настои мои пила ли этим утром? — вдруг спросила та у Ксении, глядя, как утирает боярыня слезы рукавом опашеня.
— Нет, — честно ответила ей та, стряхнула с одежды крошки хлеба. Она уже пару седмиц не пила капли, что велели ей принимать каждое утро, учуяв в них травы дурмана да мака.
Ксения не была сведуща в травах особо, но знала, что некоторые из них могут принести вред, коли в утробе дитя растет. Оттого-то и забыла про флакончик из цветного стекла, что был нынче надежно скрыт в глубине одного из ящиков скрыни.
— Отчего так? Здравия себе не желаешь? — не унималась Евдоксия, и Ксения поморщилась невольно — до чего же та настырна и дерзка, но промолчала об том.
— Желаю, оттого и не пью, — коротко ответила Ксения и замерла под пытливым взглядом ключницы. Тяжелый взгляд, темный. Нехорошие глаза у Евдоксии. Не зря ее побаивались холопки, всякий раз делая знак от сглаза, едва ловили на себе взгляд этих глаз. Вот и Ксения инстинктивно
