Обрученные судьбой

горьких от добавленных перемолотых желудей. Нынче редко кто пек хлеб из чистой муки, даже знатные люди ели такой. Вся земля в сторону южных и западных земель превратилась в пепелище. Сколько раз польский отряд проезжал мимо сожженных деревень и полей с обугленными колосьями, которые уже никто не уберет, когда настанут Дожинки. Как часто сжималось сердце Ксении при виде этого страшного зрелища!
— О чем задумалась, боярынька? Снова спорить хочешь о снадобьях своих? — Любава вытерла руки, слегка запорошенные мукой о юбку. — Все не веришь мне?
Еще в тот же день, когда Ксения провалилась неожиданно в глубокий обморок и открыла глаза только на утро следующего дня, так долго пробыв в темноте, что хозяйка заинтересовалась причиной подобного «сна» своей нежданной гостьи. Ксении пришлось открыться в своей болезни, опасаясь, что та прогонит их прочь, ведь многие считали сухотную заразной болезнью и старались не иметь никаких дел с больными. Но та лишь головой покачала недоверчиво, а после попросила снадобья Ксении, захотела взглянуть на них. Пришлось той принести суму свою, уже заметно оскудевшую за время пути, что проделал польский отряд от стен монастыря до этого лесного двора.
— Ты ведь травница, — прошептала Ксения пересохшими губами, глядя, как тщательно принюхивается к содержимому кувшинчика хозяйка. — Вон сумела горячку прогнать от ляшского пана, сама сказала. Сможешь такое же снадобье мне сотворить? Я все траву соберу, что нужно, все сделаю, что скажешь. Погибель мне без него.
— Это с ним тебе погибель! — вдруг зыркнула на нее Любава и сгребла кувшинчики одним махом в суму со стола. А потом направилась к двери из избы, неся в руке холщевую торбу. Ксения пошла за ней, растерянная и безмолвная, а после, видя, как размахивается хозяйка да бьет изо всей силы суму о толстые доски замета, разбивая все ее кувшинчики на маленькие осколки, закричала в голос, завыла дико, бросилась к хозяйке под удивленными взглядами ляхов, занятых своими делами на дворе.
— Что ты делаешь?! Что делаешь? — только и смогла выдавить из себя Ксения, видя, как быстро становится мокрой холст сумы. Знать, весь остаток разбит.
Из распахнутой настежь двери в предбанник, где лежал Владислав, еще слабый, будто кутенок после жара, мучившего его всю ночь, ломавшего тело, раздался его окрик тревожный. Любава кивнула одному из ляхов на баню, отсылая его успокоить больного, а сама повернулась к бледной Ксении.
— Кто тебе зелье дал? Видно, по нраву ты тому пришлась, — усмехнулась она. — Затуманивают голову травы, успокаивают разум. А потом бы и вечный покой принесли. Забыла бы голова не только то, что было когда-то в жизни твоей, но и телом бы править забыла. Не шевелились бы члены более, — она взяла Ксению за руку, а потом отпустила, показывая, как безвольна рука, когда не управляет ей человек. — Это сперва. А потом грудь дышать бы перестала, сердце бы не билось более. Кто зелье тебе дал, монашенка? Кому стала ты супротив дороги? Какой травнице искусной?
Блеснули ключи перед глазами Ксении на вышитом ковре, гордый и злобный взгляд глаз карих под белым полотном убруса.
— Ключница, — прошептала она. А потом повторила громче, морща лоб. — Ключница. Больше ничего не знаю. Только это в голову пришло….
Любава вдруг склонилась к ее лицу ближе, взглянула на шрам, едва виднеющийся из-под плата темного, кивнула своим мыслям.
— Не холопка ты, монашка, и не из купцов пришла. Хоть руки и грубые, сухие руки-то, а спина прямая, поступь гордая. Я сразу поняла, что дело нечисто, когда еще только на порог ты ступила. И пан этот не той девки кареглазой, а твой, пан-то. Не зря ты на меня очами тогда зыркнула, будто огнем опалила-то.
С того дня Любава стала называть Ксению боярыней. Вот и ныне так позвала, когда та зазевалась принять хлеба.
— Что за травы были в зелье? — спросила вдруг Ксения, помогая хозяйке накрыть свежеиспеченные хлеба чистым полотном, чтобы мошки не садились на них, не портили их. Любава же только глянула из-под ресниц, аккуратно расправила полотно поверх хлебов.
— Пойдем, умоемся водой хладной, — предложила она. Ксения с готовностью приняла ее предложение, вышла вслед за ней на двор, пошла к кадушке, полной воды до самых краев, что у задней стены бани стояла. В избе стояла немыслимая духота от натопленной печи, и даже рубаха прилипла к телу от пота от жары, в которой работали женщины. Катерину же Любава не пустила хлеба печь, попросила во дворе посидеть да детьми посмотреть, пока заняты они в избе.
— Зачем тебе травы знать? — спросила наконец Ксению хозяйка, плеская себе на грудь холодной воды. — Те травы только мы, знахарки, знать должны. От матери к матери идет это знание. Ибо у всего есть две