Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
наконец прошептал он, и едва сдержал разочарование на лице, когда она покачала головой, насколько позволял плен его ладоней.
— Я помню почти все, — призналась Ксения. — Но с того дня, как мы были в лесу последний раз, и до того дня, как уехала из вотчины в скит, все по-прежнему скрыто от меня. Но…
— Но…? — подхватил Владислав, вынуждая ее договорить фразу, которую начала, но не продолжила, опустила глаза от его лица, снова скрываясь от него за той пеленой тоски, что стала затягивать ее лицо. Нет, он не отпустит ее ныне, когда она так близка к тому, чтобы снова стать его Ксенией, той, что была прежде!
— Но я вспомнила одно в день нашего приезда на этот двор, — прошептала она, по-прежнему отводя глаза от его пристального взора. — У Любавы младенчик. Девочка. Такая крохотная, такая… такая красивая… Я тяжела была от тебя, верно?
Владислав вдруг крепко обнял ее, прижимая ее голову к своему телу, и Ксения приникла к нему, словно ища защиты от горя, что неизменно возникало при воспоминании о дитя, которого им так и не суждено было увидеть.
— Не надо, не вспоминай, — попросил он, но она покачала головой. Ей просто необходимо было рассказать кому-то о том, что она вспомнила недавно. Почему бы не ему, тому, кто тоже потерял кроху, которого она так и не доносила до срока? Ведь именно в нем она ныне увидела свое исцеление от той боли, что глухо ныла в глубине сердца.
— Я помню только, что очень ждала, когда дитя появится на свет, — прошептала она, чувствуя, как слезы накатились на глаза, угрожая вскоре сорваться с ресниц и покатиться по щекам. — Помню то ощущение, когда внутри твоего тела живет твой ребенок. Помню его шевеления, как он иногда стучал тихонько изнутри, мол, вот он я, скоро буду с тобой.
Владислав сомкнул веки и прижался губами к ее непокрытым волосам, чувствуя, как та боль потери, что терзала ее душу ныне, перетекает с каждым ее словом в его сердце, заставляя его сжиматься, да так что дышать стало трудно.
— Мне оставалось несколько месяцев до срока. Я должна была разродиться на Сороки {4}в самом начале весны. Я представляла себе этого ребенка, думала о нем. Именно он стал моей поддержкой, когда душа плакала от разлуки с тобой, я помню это щемящее чувство, хотя и не помню, как мы расстались с тобой. Была зима, когда я потеряла его. Я помню снег, на который смотрела потом в слюдяное окошко.
Она еще крепче прижалась к нему, и он обнял ее, прижимая к себе. На его руку упала первая горячая слеза, сорвавшись с длинных ресниц.
— Я плохо помню, что тогда случилось. Только кровь. Везде, везде кровь — на моих руках, на рубахе, в постели. Дикая боль, разрывающая нутро. И лица… целый ворох лиц надо мной. Я не знаю, кто это, не помню, — Ксения замолчала, вспомнив вдруг кровавый след от ее собственных пальцев на мужском лице с острой светлой бородкой и усами. Молчал и Владислав, воскрешая в памяти слова Северского: «…Я лично выдавил этого ублюдка из ее утробы…».
— Это была девочка, — глухо прошептала Ксения, пряча заплаканное лицо на груди у Владислава, сжимая с силой ткань его жупана. — Я узнавала потом у повитухи. Маленькая девочка. Не мальчик, как мы думали. А я даже не знаю, куда схоронили ее тело. Ведь они должны были схоронить ее, верно?
Но Владислав не мог ответить на этот вопрос — он даже предположить боялся, куда московиты хоронят таких нерожденных детей и хоронят ли, потому просто молчал. А Ксения вдруг замерла, обдумывая мысль, что пришла к ней в голову в этот момент. Потом подняла на него взгляд, пристальный, всматривающийся в его глаза, чтобы уловить каждую эмоцию, что промелькнет в них, когда она произнесет те слова, что так настойчиво бились в уме.
— Я хочу поехать туда! Хочу поехать в вотчину моего мужа, — Владислав был благодарен провидению, что ныне на дворе хоть и летняя, но все же темнота, не дневной свет, а потому Ксения не видит его лица. Ведь эта просьба была настолько неожиданна для него, настолько ужасающа для него, что он не сумел быстро взять себя в руки. — Я хочу поехать туда. Любава говорит, что я могу вспомнить то, что до сих пор скрыто от меня забвением. Да я и сама ныне чую, что это то самое место, где надо быть. Прошу, давай завернем в земли моего мужа. Я ведь помню, они в приграничье.
Как он может отвезти ее туда? Как может показать ей то пепелище, в которое превратилась некогда богатая вотчина? Владислав едва не застонал в голос, видя ту надежду и мольбу, с которыми она смотрела на него. Она видит в том месте возможность открыть то, что скрыто от нее. Для него же это место проклято, ведь именно там он потерял Ксению. И именно там он потеряет ее снова, если согласится на ее просьбу.
Владислав ничего не сказал ей определенного, только выдавил из себя, что обдумает ее просьбу, и она так радостно
