Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
кивнула в ответ, что благость, которую он ощущал от их близости, почти сошла на нет. Они долго еще были у замета, прижавшись друг к другу. Сначала стояли, а после опустились на траву, облокотившись спинами о доски. Им не нужны были слова, да они оба боялись ныне их. Ведь то чувство, что снова были меж ними, было таким хрупким и тонким, словно первый лед по осени, так легко могло сломаться от неосторожного жеста или слова.
Вскоре Ксения заснула, Владислав сразу почувствовал момент, когда она провалилась в сон. Он смотрел на ее лицо, отводил тонкие пряди, выбившиеся из короткой косы, что Ксения заплела перед сном, аккуратно, стараясь не разбудить, касался кончиками пальцев ее нежной кожи, еще до сих пор не в силах поверить, что она вернулась к нему. А потом, когда край неба стал светлеть, возвещая о том, что наступает на земле новый день, когда сквозь щель в ворота, тихо смеясь, проскользнула Любава, ведя под руку лохматого огромного детину, который так свирепо зыркал на ляхов во дворе, Владислав решился. Он переговорит с хозяйкой займища, ведь та знахарка и ведает про все хвори. Быть может, она сумеет подсказать, нужно ли везти Ксению на место, где когда-то стояла вотчина ее мужа, или это только принесет худое.
Владислав сумел поговорить с Любавой тем же утром, уловив момент, когда ее медведь-муж отдыхал в избе, а та суетилась в хлеву, кормя немногочисленную скотину. Женщина выпрямилась от яслей, в которые бросила охапку сена, принесенную со двора, хмуро взглянула на него.
— Это боярыня твоя сказала, что я в души могу заглянуть?
— Нет, не Ксения. Да и не знал я того, думал, ты травница, врачевать можешь только, — Владислав не сумел сдержать удивления, что промелькнуло в его глазах при этой вести, что хозяйка их не так проста, как он полагал. — А ты в души смотришь?
— Смотрю, — буркнула недовольно Любава, досадуя на себя за болтливость. — И вижу почти всякий раз совсем не то, что желала бы. Что ты хочешь от меня, лях? Я переменить ее душу не могу, что есть в ней, то тому суждено. То свыше послано, а Его волю не меняют.
— Спросить я хотел, верно, что если она в то место, где память потеряла, воротиться, то и забвение отступить может от разума ее?
— Верно то, — кивнула Любава. — Но готов ли ты везти ее туда? Сам же все выжег огнем там. Видела я, когда нынче утром в огонь смотрела.
Она смотрела ныне ему прямо в глаза, так и буравя взглядом, но Владислав не отвел взгляда. Он уже давно перестал бояться многого.
— Баб-то зачем? — тихо спросила спустя какое-то время Любава, вздыхая.
— Ярость разум ослепила. А потом… Зелье же сама разбила. Виновницу того и искал. Тот, кто поведал мне о той, не успел указать на нее среди остальных баб.
В тот же день Владислав велел своим пахоликам седлать коней. Он хоть и был немного слаб, но в седле держаться мог, и переходы уже сумел бы выдержать. Да и по взглядам, что бросал на них московит шляхтич понял, что их гостевание затянулось на этом дворе. Он оставил хозяевам небольшой кошель серебра в благодарность за кров и собственное исцеление, а потом быстро кивнул тем на прощание и поспешил за ворота, где уже ждал его отряд, готовый выступить в путь.
— Погоди, — вдруг удержала Ксению за руку Любава, когда они прощались на крыльце избы. — Я сказать тебе должна. Я в огонь нынче утром глядела, многое видела. Будет и счастье тебе, будет! Только от имени своего отречься ты должна, боярыня. На имени твоем проклятье наложено той, что уже не снимет никогда. Злоба ее даже с того света худое творить будет, коли имя не сменишь проклятое.
Но Ксения только головой покачала в ответ. Слышала она, конечно, о том, что люди, избавляясь от проклятий, меняли имя свое родовое и нареченное, но то грехом считалось большим. Не довольно ли грехов на ее душе, чтоб еще и это прибавлять к общему числу? Что еще худого может с ней случиться? Она уже довольно испытала худого, ничего уже ее не страшит в доле ее будущей, даже смерть. Хотя вот смерть Владислава… Но проклятье-то на ней, а не на нем, на ее имени.
Оттого она только поблагодарила ведунью, кланяясь той не в пояс, как могла бы, а еще ниже, до самой земли, как боярыня даже и подумать не может кланяться холопке. Та только головой покачала, видя, что Ксения не поняла ее слов, не послушала. Да и она сама с трудом понимала, что принес ей огонь.
— С Богом езжай, боярыня, — перекрестила она на прощание отъезжающих всадников, когда Ксения уже прижималась к груди Владислава, улыбаясь невольно тому трепету, что чувствовала ныне в душе. — Пусть Господь охранит тебя от всего худого, что впереди ждет.
Все те дни, что польский отряд медленно приближался к землям, некогда принадлежавшим боярину Северскому, по которым всего несколько месяцев назад прошелся огнем
