Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
путь? — резко поднял голову Ежи, явно разозленный ее упрямством. — Что лучше — стать женой и госпожой на земле или в монашках ходить до конца века своего? Или на милость к родичам пойти со склоненной головой? Я знаю, ваши обычаи, панна, и знаю, что было два пути у тебя — монастырь или пан. Будь я бабой, то тоже выбрал бы пана.
— Вспомни, что меня увезли силой! — возразила ему запальчиво Ксения. — Или запамятовал, что против воли моей везли?
— Ты кого убеждаешь, панна? Меня или себя? Могла бы остаться с тем Бартышем, что на двор лесной пришел. Уж тот точно подмог, чем смог, против нас.
Он снова заглянул в лицо Ксении, пытаясь разглядеть в том, хотя бы малейший отголосок своим словам, но по упрямо поджатым губам понял, что необычная для него многословность так ни к чему и не привела. Что же, коли так, то поделать тут более нечего…
— Hominis est errare, insipientis perseverare {2}, — и, видя ее непонимающий взгляд, проговорил. — Пошли, говорю, пора ехать. Думаю, пан Владислав уже ждет нас у развилки, где встретиться условились.
Владислав действительно ждал их в условленном месте, еще более хмурый, чем уезжал. Молитвы в костеле не принесли ему желанного душевного покоя, а исповедь ксендзу только разбередила старые раны, растревожила мысли, которые он так тщательно гнал от себя. Молодой годами, едва ли старше трех десятков, священник был категоричен в своей отповеди данной пану Заславскому.
— Святая церковь еще устами святого Павла призвала детей своих вступать в брак в Господе {3}. А еретики вне лона ее, даруй им Господь просветления в мыслях понять, что в заблуждении они, — перекрестился ксендз. Потом он снова обратился к Владиславу. — Твоя душа в опасности, мой сын. Венчание в схизме — гибель души твоей! А иначе… Никто из сыновей Святой Церкви не возьмет на себя такой страшный грех соединить несоединимое. Никогда рука еретички не ляжет в руку истинного католика под сводами храма. Никогда! Твоя задача, сын мой, отвернуть ее от ереси любой ценой. Спаси ее душу, это твой долг как верного христианина и сына Святой Церкви. Иначе проклятие на род славный падет. Неминуемо падет!
Отвернуть Ксению от схизмы. И это теперь, когда он явственно чувствовал, что чем дальше они продвигаются вглубь земель польских, она все отчаяннее и отчаяннее сопротивляется даже самой мысли о возможной смене веры. И как убедить ее, он не знал. И даже думать не хотел ныне, когда и так болела душа.
«…Возвращайся, сыне…» Так молил его отец в каждом письме. Глаза пана Заславского, полные какой-то странной грусти, когда тот провожал сына в Московию, вставали перед взором Владислава всякий раз, как он смыкал веки. Он знал, что ему не суждено увидеть тело отца перед погребением, что не коснуться губами холодного лба того, но гнал и гнал хоругвь вперед как можно быстрее.
— Я еду, отец… я еду…
И мысли, тягостные мысли тревожили его ночами. Владислав поддался своему горю этой весной, своей слабости, оттянул возвращение в земли Заславского магнатства и нежданно для самого себя нашел то, что потерял — Ксению. Господь даровал ему одно, но так жестоко отнял другое взамен (хотя и запретил ему так, даже мысленно, говорить тот худой ксендз). И Матерь Божья! Когда он так самолюбиво наслаждался своим счастьем, когда строил планы, как обхитрить отца, Стефан Заславский в то время уже был мертв. Мертв! Когда Владислав радовался на заречинах, его отца уже положили в каменную нишу в костеле, навеки покрыли плитой его могилу. И эта радость теперь выжигала виной его душу, будто огнем.
Оттого Владислав и отводил глаза в сторону от пытливого взгляда Ксении, когда встречался с ней глазами. Он боялся, что она прочитает в них вину и сожаление, которые охватывали его при мыслях о заречинах, проведенных чуть ли не у гроба отца. И в этот раз отвел глаза, едва встретил свой отряд у развилки. Но душа сама тянулась к ней, к его кохане, несмотря на все уверения совести, несмотря на вину, несмотря на то, что любовь к ней была грехом в глазах церкви. Она была нужна ему. Верно тогда сказал пан Петрусь на заречинах — она часть его души и сердца, и ему никак нельзя без нее.
Потому Владислав и перешагнул порог комнаты, которую отвели Ксении и Катерине в корчме, где они остановились на ночлег. Он специально не стал заворачивать на шляхетские дворы, не желая никого видеть нынче, не желая ловить косых взглядов. Подарок небес — двор корчмы был пуст, на удивление прибывших, только хлопы и войт ближайшей вотчины, которые тут же удалились, уступая место в зале пахоликам Владислава.
Ксения стояла у оконца на уровне ее глаз, поставив на узкий уступ под ним, образ, что она возила с собой в торбе. Глаза ее были закрыты, она отрешилась от всего происходящего за вечерней молитвой. Только
