Обрученные судьбой

ступая босыми ногами по холодному полу, надеясь, что именно этот холод приведет ее в чувство, прогонит страхи, что приходили каждый раз после этого ночного кошмара. Опустилась на колени и принялась читать «Отче наш», чувствуя, как постепенно уходит напряжение, сковавшее тело.
В который раз ей снился этот кошмар, она сбилась со счета. Первый раз Ксении привиделось только, что она в темном зимнем лесу, на этой же поляне, стоит и оглядывается. Просто оглядывается без страха и сомнений, без отчаянья, что пришли позднее, уже в последующем сне. Она знает, что где-то за этой чернотой, так пугающей ее, Владислав, и она должна прийти к нему. Но она никак не может определить, в какую сторону ей следует двинуться, ведь она знает, что неверное направление станет ее роковой ошибкой. А потом, в следующие ночи, вкралось ощущение чьего-то присутствия за спиной. И тогда она кричит, кричит…
Страх, бившийся в душе, как остаток ночного кошмара, сошел на нет, но Ксения не поднялась с колен, продолжила молитвы. Только теперь эти молитвы были за него, за Владислава, что уже который раз уехал из Замка. Его новое положение обязывало ознакомиться с положением дел в каждом уголке своих земель, и он, желая сделать это не из чужих речей, выезжал сам в фольварки и ключи, проверял села и города, принадлежащие ему отныне по праву. Каждый его отъезд был мукой для Ксении, но она понимала, что иначе он поступить не может. Провожала его с улыбкой на лице, а потом уходила на открытую площадку и долго смотрела, роняя слезы, вслед удаляющемуся отряду, пока тот не скрывался за краем земли. Потом были долгие часы и дни ожидания, такие долгие, что они казались Ксении бесконечными.
Конечно, она не была одна все это время. Всегда рядом с ней была Катерина, или, как она ныне звалась, после крещения латинского — Мария, и молоденькие девушки, дочери шляхтичей, чьи дворы были в окрестных землях, а сами они были при Владиславе, как ранее были при его отце. Но только две шляхтянки, остальные предпочли скрыть своих детей дома, но не отдать в службу у нареченной пана, опасаясь, что та перетянет в свою запрещенную веру. Впрочем, Ксении до этого не было никакого дела: чем меньше ее окружает девиц, тем лучше, казалось ей. Она невольно вспоминала, как была постоянно окружена многочисленными сенными девками, и оттого ей даже дышалось легче, когда за спиной постоянно следовали на прогулках не пара десятков, как ранее, а всего три — без лишних смешков и шуток, без шепотков и тихих песен.
В остальном же все равно дни были похожи на те, прежние. Пробуждение утром и краткая молитва, потом облачение в тяжелые платья из плотной ткани, с многочисленными украшениями, с замудренными прическами, затем завтрак в трапезной комнате на первом этаже жилой половины Замка. После завтрака обычно уходили на прогулку возле крепостных стен под внимательными взглядами стражников, либо сидели в одной из комнат верхнего этажа, где освещение было лучше в эту осеннюю пору, за рукоделием. Одна из девиц, бывало, читала. Не вслух, как предложила когда-то, приведя Ксению в замешательство, молча, под сначала подозрительными, а потом и любопытными взглядами Ксении. Девица читает! Неужто, и пишет, будто монашка? Вот диво-то! И кто только замуж ее возьмет такую ученую. Ей казалось, это таким необычным, что она не удержалась и спросила слово в слово об том у Владислава, да только вызвала этим снова этот странный взгляд. Этот же самый взгляд она, бывало, часто ловила на себе в последнее время.
Впервые — на том самом пиру, когда после оглашения нового статуса Владислава в главной зале Замка, шляхта с женами и детьми на выданье перешла в другую залу, где уже были накрыты столы на ужин.
Тогда Ксения, которая и так чувствовала себя на этом празднике, будто на луну попала, и вовсе пала духом. Ее нарядили в тот день в более богатое платье, чем она носила до того в Замке, такое тяжелое от нитей золотых да крупных яхонтов, которыми был украшен вырез, что она тут же вспомнила свой венчальный наряд, в котором с Северским под венец шла. Только в этот раз глубокий квадратный вырез не был прикрыт кисеей, и ей казалось, что она чуть ли не голой ступает в залу к гостям, чьих голосов гул она услышала за несколько комнат и оробела. Зато шея была прикрыта, усмехнулась тогда Ксения, дивясь этому странному наряду — на ней служанка застегнула белый накрахмаленный воротник, такой огромный, будто ожерелье {1}, что вздыбилось верх отчего-то. Этот воротник так плотно сидел на шее, будто ошейник у собак, что в вотчине на Руси держали. Он принуждал помимо воли держать спину ровно, а голову как можно выше, поднимать подбородок вверх. Так и вошла она тогда в залу, где ее уже ждали и гости, и те шляхтичи, что жили в Замке. С высоко поднятой головой, с холодностью в глазах,