Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
по центру и несколько поменьше по обе стороны от него. По центру от большого камня на тонкой золотой цепочке спускался на лоб небольшой грушевидный рубин в золотой оправе.
— Мой прадед заказал это для моей прабабки в качестве свадебного дара, — проговорил Владислав, опуская на голову Ксении украшение, расправляя локоны на ее обнаженных плечах. — Многие невесты Заславских шли к алтарю именно в ней. И я бы очень хотел, чтобы в ней пошла к алтарю ты, — он провел ладонями по ее плечам, потом далее по рукам до самых пальчиков, которые захватил в плен и поднес к своим губам, не отрывая глаз от ее лица. — Ты так красива, моя драга. Я не устану никогда повторять то. Не диво, что ты стольких пленяешь в свои сети, не диво, что люди…
Он осекся, и снова его лоб пересекли две глубокие складки, снова в его голову пришли неприятные мысли. Ксения выпростала ладонь из его пальцев, провела по его щеке ласково, и Владислав будто очнулся, улыбнулся ей.
— Где б ты ни была, храни тебя бог и милуй! Я буду твоим, покуда не взят могилой, — прошептал Владислав, глядя в ее глаза, гладя тонкие пальчики, что удержал на своей скуле. — Так бог мне судил от века, и не жалею. Ты сотни других прекраснее и милее.
— Владислав! — ахнула Ксения, распахивая глаза удивленно. Таких красивых слов она доселе ни разу не слышала, кроме как в тех лиричных балладах, что пел пан Тадеуш.
— Это вирши {3}пана Кохановского, не мои, — поспешил проговорить Владислав. Она кивнула, не понимая, что такое вирши, завороженная его словами, что тронули ее до глубины души. Пусть эти слова первым сказал кто-то другой. Зато ныне они были от самого сердца Владислава, она читала то в его глазах.
А потом Владислав отпустил ее руку, отвел глаза в сторону, смущаясь своим словам. Видели бы и слышали его люди его хоругви ныне, вот уж подивились бы! С Ксенией он всегда становился таким мягким, таким… таким… словом, проглядывала часть его души, в которую семена опускал не пан Стефан, а монахи из школы, готовившие его к церковной карьере. И он до сих пор не мог понять по нраву ему эта мягкость, что так нежданно проснулась в нем спустя годы, или нет.
Он запустил пальцы в украшения, лежащие в ларце, намереваясь отыскать серьги с рубинами той же работы, что и украшение в волосах Ксении, но переворачивая камни и золото в поисках их, случайно выронил на постель другие серьги. Тускло блеснула в свете огня янтарная слеза в серебряной оправе.
«…Ты должна меня бояться, панна!» — всплыли в голове Владислава слова, сказанные им когда-то. «Ибо проклятие перстня, что ты когда-то носила на своей руке, уже приступило к своему делу. Янтарь погубит тебя, и погубит именно через меня!»
Молва, идущая по его землям, ненависть шляхты, страх людской, что заставляет подчас творить ужаснейшие вещи…
— Что с тобой? — встревожилась Ксения, обхватила ладонями его помрачневшее лицо, заглянула в его потемневшие глаза. — Что с тобой?
— Ничего, моя драга, — он привлек ее к себе, прижал голову к своему плечу. Пусть вокруг творится, что угодно Господу! В нем довольно сил и воли, чтобы защитить ее от всего, что бы только ни свалилось на их головы!
— Владек! Владек! — вторгся в его мысли голос Ксении. Она пыталась вырваться из его хватки, прижимающей ее голову к его телу, золотая диадема не удержалась на волосах и упала в постель. Он непонимающе уставился на нее, еще погруженный в свои тягостные мысли, не сразу услышал то, о чем она пыталась сказать ему. — Стучат! Стучат!
И верно — дубовую дверь внизу кто-то колотил со всей силой, призывая находящихся внутри дома отпереть тяжелые засовы. Владислав быстро перекатился на постели, накинул на голое тело жупан, поспешил сойти вниз и уступить этому требованию, пока дверь не разнесли в щепы.
Он долго не возвращался назад, и Ксения не выдержала — тоже спустилась с постели, завернувшись в одеяло. «Я только гляну одним глазком, что там», уговаривала она себя, когда приоткрывала дверь спаленки, чтобы в образовавшуюся щель осмотреть часть нижнего этажа, увидеть прибывших, ведь с того места была аккурат видна дверь из сеней.
На скрип двери поднялись головы мужчин, что стояли внизу, и Ксения покраснела, заметив, что ее обнаружили. А потом застыла, заметив даже издалека, как бледен Владислав, какая тень набежала на его лицо, делая его на вид старше своих лет.
— Я должен уехать. Нынче же, — проговорил Владислав громко, чтобы услышала Ксения, уже закрывавшая дверь спаленки. Она замерла. За окном вовсю бушевала вьюга. Вон какими заснеженными ступили в дом и Ежи, и другие гайдуки, что приехали с ним! Знать, худые вести привез усатый шляхтич. Как тогда, в землях Крышеницких.
— Нынче выезжаю, — повторил Владислав. — Ты поедешь после, Ежи проводит
