Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
тогда к пупорезке, коли до Рождества схизмы еще пара тыдзеней, думал, праздник какой у схизмы! — он перевел взгляд на бискупа, по-прежнему не сводящего глаз с него, улыбнулся криво. — Пост не держит от того, что уверена, что праздник Святой позади. Запуталась панна в днях.
— Мне нет дела до того, — отрезал бискуп, поправляя перстень на пальце, будто тот мешал ему. — Не говеет панна от своего незнания или решив перейти в другой закон, мне все едино. Пан Смирец должен понимать, что коли она крещение примет, то венчание будет, и Владислав… тогда Владусь…
Он вдруг осекся, пристально взглянул на Ежи, что убирал чубук в небольшой кошель на поясе, а потом решился — подошел ближе к креслу усатого шляхтича, вынуждая того взглянуть на бискупа снизу вверх, что совсем не любил.
— Пан Смирец когда-то поклялся в верности брату моему, а после и сыну его, пану Владиславу. Поклялся сделать все для их блага, — медленно произнес епископ. Ежи сузил глаза, сдвинул широкие седые брови, а потом только кивнул в ответ, позволяя своему собеседнику продолжить речь. — Я буду честен с паном Смирцем, и надеюсь на ответную честность пана. А также, на его благоразумность и молчание. Мне по нраву эта панна из Московии. Она пригожа лицом и телом, а ее уму мог бы позавидовать любой мужчина, но…
— Но она не панна Острожская! — прервал его нерешительную речь Ежи, и епископ кивнул, довольный, что, судя по всему, нашел себе союзника. Он знал, что старый шляхтич будет против этого брака, за долгие годы служения святой Церкви он научился легко читать в сердцах и умах людей.
— И это тоже, пан Смирец, — согласился бискуп, а после подал знак тому подняться на ноги, чтобы прошептать едва слышно, скрывая от чужих ушей, которые могут быть и у стен, про давешнюю анонимную грамоту в инквизицию. В этот раз Ежи не сумел скрыть своего потрясения: он сначала долго смотрел на епископа, будто пытаясь прочитать в его глазах подтверждения произнесенным словам, а потом в волнении закрутил ус.
— Пан Смирец понимает, чем грозит то Владеку. Как и холод с Острожскими, — вкрадчиво произнес бискуп шепотом. — Решение запереть пани Патрысю в Лисьем Отворе. Узнаю в том былого Владислава. Но это лишь капля в широкую реку, коли он не совершит главного. Он ныне своими руками роет себе могилу. Я ведал, еще тогда, осенью ведал, что дело кончится именно так! Эта привязанность к московитке… Cupido atque ira consultores pessimi {13}, они не позволяют порой видеть ясно. Вот и пан Владек слеп. Любовь к панне закрывает для него все вокруг. Я даже грешным делом готов признать, что все эти толки о привороте бесовском…, — Ежи громко фыркнул, и бискуп поспешил переменить тему. — Febris erotica {14}. Владусь болен этой панной, как болеют горячкой или другой хворью. И часто такие хвори приводят ad patres {15}, увы! Я не желаю такой судьбы для Владислава, полагаю, пан Смирец также. Увы! Amor non est medicabilis herbis {16}, как бы я ни желал того ныне!
Ежи, прищурив правый глаз, взглянул на епископа, то и дело поправляющего перстень на пальце, и оглядывающегося на закрытую дверь, словно ожидал, что в любой момент та может распахнуться и впустить того, о ком они вели ныне речь.
— Что желает сказать пан бискуп? — тихо сказал Ежи. — Пусть не томит и не сыплет латынью. Длинные речи церковников всегда наводили на меня тоску, сказать по правде. А что до панны, то так скажу пану бискупу — ей не место тут вовсе ныне. При всей ее красе и уме. Но пан Владислав никогда не отпустит ее от себя, пан бискуп ведает в том своего родича, как и я.
Епископ протянул руку и сжал легко локоть Ежи, сверкнув радостно глазами. По его губам скользнула мимолетная улыбка.
— Да, все верно. Он не отпустит так легко свою хворь от себя. Но inter nos будет сказано то — sublata causa, tollitur morbus {17}. Только так, а не иначе, — последнее было произнесено так тихо, что Ежи едва расслышал эти слова. Он взглянул в глаза епископа, пристально глядящие в его лицо, стараясь подметить каждое движение, каждую эмоцию, но лицо Ежи словно окаменело в этот миг.
На мгновение епископу показалось, что он совершил ошибку. Он знал, что Ежи близок к панне, несмотря на все недовольство от ее присутствия в замке и в жизни ордината. Кто ведает — быть может, вся эта неприязнь показная и только? Что, если пан Смирец все же презрит обычаи и доводы рассудка, пойдя на поводу эмоций?
Но вот тот медленно кивает, и бискуп чувствует, как сердце, замершее в ожидании ответа усатого шляхтича, пускается снова разгонять кровь по жилам.
— In bonum {18}и для дела, — коротко произнес Ежи, и епископ поспешил добавить.
— Si finis bonus, laudabile totum {19}. Хоть и печальна душа моя при мысли об этом…
Ксения даже не догадывалась, какие тучи
