Обрученные судьбой

своим крепким телом, пытаясь снова завладеть ее губами. Хотела оттолкнуть его, но руки вдруг взметнулись вверх не для того, чтобы упереться в его плечи, а только затем, чтобы вцепиться в ткань его жупана, стягивая тот с широких плеч. Она даже застонала протестующе, когда Владислав отстранился на миг, скидывая сапоги на пол, обхватила его руками, потянула обратно к себе в постель.
Бешеная пляска крови в венах Ксении кружила ей голову, заставляла делать то, о чем она ранее никогда бы не подумала даже. Целовать его так, как он ранее целовал ее — шею, плечи, грудь, смело и открыто. Касаться его так, как ранее касался ее он, упиваясь каждым вдохом наслаждения, что срывался его губ. Именно Ксения была ведущей ныне в том танце, что продолжили они под бархатным балдахином кровати в свете огня камина. Именно она задавала ритм, чувствуя, как пьянит ее еще больше вид его затуманенных глаз, ее власть над ним ныне.
Он запомнит эту ночь, как и она. Ведь эта ночь была особенная. Ночь, когда Ксения целиком и полностью принадлежала ему, позабыв о запретах, что твердили ей с малолетства, впервые отдавшись свои желаниям до самого конца.
— Ты диво дивное, — шептал Ксении потом Владислав, гладя ее волосы. — Мое диво… моя чаровница…
— Говори, говори! — умоляла его она тихо, лежа у него на груди и вслушиваясь в стук его сердца, что постепенно успокаивалось, вымеряло ритм. И он говорил ей о том, как любит ее. Вспомнил, как увидел тогда на улочке московской в окружении многочисленных нянек, как обожгло его тогда при взгляде на нее. «Думал, как раньше, погорит огонь в сердце и перестанет. Да нет же, не ушло, по-прежнему только для тебя сердце стучит мое!», прошептал Владислав.
Рассказал ей, как возил с собой полоску голубого шелка, сам не зная зачем, бережно храня ее. Поведал и о том, как был потрясен, увидев лицо Ксении в темноте возка тогда, почти два года назад, когда взял в полон при переправе. О своих муках последующих и о том, как смирился в итоге перед судьбой, когда понял, что не может расстаться с ней, что для него это как руку себе отнять.
Только когда Владислав умолк, а его размеренное дыхание подсказало Ксении, что его сморил глубокий сон, она позволила себе то, что так отчаянно хотелось сделать на протяжении его речей. Позволила слезам, нахлынувших при первых же его словах, сорваться с длинных ресниц, скользнуть по щекам и упасть на полотно простыней, на обнаженную кожу, обжигая тем горем, что несли они с собой.
Ксения сидела подле него, так безмятежно спящего, прижавшего к груди одну из подушек вместо нее, ускользнувшей из-под его руки, и вглядывалась в каждую черточку его лица, в каждую линию мышц, запоминая. Она боялась даже глаз сомкнуть, чтобы не провалиться в сон, чтобы не потерять ни единого мига из этой ночи. До боли в пальцах хотелось разбудить его, снова покрыть его лицо поцелуями, умоляя не позволить ей то, что она задумала, остановить ее. Но Ксения молчала, вцепившись в простыни, молчала и вглядывалась иногда в темноту за окном, умоляя ночь никогда не уступать место дневному свету.
Какой же короткой была все-таки та ночь, думала уже потом в пути, сидя в санях, Ксения. Даже короче, чем в летнюю пору, в день солнцестояния.
Еще до рассвета тихо стукнула дверь в передней комнатке, говоря о том, что пришли прибирать ее к предстоящей поездке, и она поспешила выйти из спальни, не желая, чтобы разбудили Владислава. Уже после, одетая в шерстяное платье цвета вина, с короной из кос на голове, шагнула она сюда, с тоской оглядывала каждую деталь этой спаленки, где было столько счастливых моментов. Ей нельзя было взять с собой киот, его она оставляла здесь, в Замке, чтобы не вызвать подозрений у Владислава, как покидала многое, что ей было дорого.
Только маленький образ Богоматери, что сложила в суму служанка давеча. И то самое платье, богато расшитое маленькими жемчужинами, что Ксения попросила ее поднять с пола, куда его небрежно бросила давеча ночью рука Владислава. Его Ксения тоже желала забрать с собой, стараясь не думать, насколько странно звучит ее просьба, учитывая то, куда она едет вскоре.
Владислав по-прежнему спал, перевернувшись уже на живот, уткнувшись лицом в подушку, обнимая ее руками. Ксения присела на постель подле него, провела легко пальцами по его спине, а потом вдруг прижалась со всего маху к нему, борясь изо всех сил с истерикой, что рвалась изнутри.
— Уже? Почему не разбудили? — недовольно пробурчал Владислав, приподнимаясь, но Ксения не дала ему перевернуться, не желая, чтобы он видел ее лицо в этот миг.
— Лежи… Я приказала не будить, меня и казни, — призналась она. Запах его кожи сводил с ума, заставлял сердце вступить в очередной бой с разумом, убеждая отказаться от подлого замысла. —