Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
обо мне. Там розмарин лежит… поздние цветы розмарина… Мне пани Крышеницкая тогда сказала, что розмарин — цветок вечной памяти. Это ведь он? Владек, да?
Ежи по ее дрогнувшему голосу распознал плохо скрытую надежду. И верно, Ксения до смерти боялась услышать подтверждение о том, что Владислав забыл так легко, как выходило по словам толстой жены рандаря этой корчмы. Ей отчаянно не хотелось верить, что он мог вот так легко вычеркнуть ее из своей памяти, словно ее и не было вовсе, похоронить за толстым слоем земли все воспоминания о ней вместе в неизвестной ей холопкой, так схожей с ней волосами и фигурой.
Скажи же, умолял, не произнеся ни слова, ее голос, ее облик, ее вцепившиеся в бархат жупана пальцы. Скажи, что он помнит меня, что любит по-прежнему, несмотря на то, что так скоро повел под венец другую женщину, через год после того, как надел тот самый венок из трав и цветов на ее светлые локоны. Скажи, и я все вынесу, покорно буду ждать того дня, когда снова смогу коснуться его, лелеять в себе память о нем. Только скажи!
— То молодой Добженский, — произнес глухо Ежи, разбивая на мелкие осколки ее надежду. И ее сердце, что не выдержало подобного удара. — Прости меня. Но порой горечь правды лучше сладости лжи…
Ксения долго плакала в его руках, выплескивая свои обиды, разочарование, боль, что довелось испытать ныне. Ежи прижимал ее к себе, гладил ладонью неприкрытее рантухом косы, шептал что-то успокаивающее. Он чувствовал через слои одежд, как стал шевелиться вдруг ребенок в большом животе Ксении, испугался, что эти тихие слезы повредят тому, поспешил всучить ей рушник, что подала перепуганная столь долгим плачем Марыся.
— Тихо, тихо, ласточка, не плачь, — шептал он, вытирая слезы с лица Ксении, и та вдруг рассмеялась, взглянув на него и заметив, как смешно двигаются его широкие брови и длинные усы, когда он озабоченно хмурится. Ежи не мог не улыбнуться довольно, заслышав ее тихий смех.
А потом где-то вдали что-то громыхнуло, раскатился над тихими землями, погруженными в темноту приближающейся ночи. Улыбка Ксении застыла на губах при этом грохоте. И тут же, без долгого перерыва, словно не давая опомниться, выстрелила вторая пушка.
«… Такова традиция. Три залпа. Один за мужа молодого, второй — за жену…
— А еще один?
— За их единение… брак действительно заключен, и у рода будет продолжение…»
Словно в подтверждение словам, мелькнувшим в воспоминании, громыхнула со стороны Замка третья пушка, подавая сигнал о том, что пан ординат уединился с молодой женой в спальне. Ксения прикрыла на миг глаза, стараясь гнать от себя мысли о том, что будет происходить в этот час в одной из спален Замка, но только Господь знал, как же тяжело и больно ей было думать о том.
— Ты ведь не собирался говорить Владиславу, что я жива, — вдруг сказала она, высвобождаясь из рук Ежи, отходя от него подальше, но так, чтобы ее тихий шепот был слышен только ему, а не Марысе, что стояла у двери. — Ни раньше, ни ныне, ни в будущем. Никогда! Ты никогда не откроешь ему правду. Если в Адвент на свет появится мальчик, сын Владислава, ты никогда не расскажешь Владеку ни обо мне, ни о дитя, которое он зачал в ту последнюю мою ночь в Замке.
— Нет, не скажу, — произнес Ежи. — Ты сама понимаешь, что коли родится мальчик, то тебе никак не вернуться, не объявиться живой и здравой. Этот ребенок… он будет рожден ранее того, что появится на свет от панны Острожской. А значит…
Ксения подняла руку, приказывая Ежи замолчать. Она знала и так, что он хочет сказать ей ныне. И как она была так слепа и глуха ранее? Отчего не поняла этого ранее? Еще до того, как пошла на поводу у чужой воли, презирая свою, забывая о своих желаниях. И предавая Владислава… Ведь она предала его!
— Но все может быть по-иному, коли Господь подарит тебе дочь, — тихо произнес Ежи. — Девица — это не сын, не наследник. Девица переменит многое. У нас еще есть возможность все исправить… А повитуха сказала, что судя по животу, в твоем теле растет панночка, не панич!
— Иди, Ежи, возвращайся в Замок, — устало проговорила Ксения и пошла к кровати, подала знак Марысе, чтобы та сняла с отекших из-за долгого хождения пешком ног пани низкие сапожки. — Иди, отец, устала я… сам понимаешь, тяжело мне ныне.
Она положила ладонь на живот, словно давая понять, что речь ведет о тягости, но оба они знали, что не о беременности ее слова. Ежи молча кивнул, сглатывая горечь, которой вдруг наполнился рот, потом надел на бритую голову шапку, пошел к двери.
— Когда ты уедешь? — тихо спросил он, уже шагнув за порог на темную лестницу.
— На рассвете. Хотела нынче до сумерек, да много хмельных в округе. Не хотелось беды накликать, довольно ее мне, — был ответ. — Будь покоен, отныне я буду
