Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
страны, впервые она была удивлена тому, что открывалось в ее муже.
Ефрожина почти не слушала речь гетмана Жолкевского, в которой тот прославлял мужество короля и доблестные результаты его похода на соседа-варвара, что после стольких лет наконец-то оказался под пятой королевства. Она смотрела только на бывшего царя Московии, растерянного и испуганного старика, на его не менее взволнованных родичей. Немудрено, что Московия покорилась славному королю Сигизмунду, коли на троне у нее был такой старец с трясущимися от волнения руками!
Бывшему царю Московии, Василию Шуйскому, пришлось после этой речи покорно склониться перед Сигизмундом, а его родичам и вовсе пасть на колени, прося милости у победителя для себя. Когда король гордо кивнул и пообещал «заботиться» о них, когда некогда гордые московские царь и бояре коснулись губами его руки в знак благодарности, Ефрожина вдруг заметила, как недовольно кривит губы Владислав. Это же увидел и Александр, стоявший рядом с ними, усмехнулся:
— Пану не по нраву унижение московитов, видать? Или пан не рад триумфу нашего короля? Победе нашей славной армии?
— Достойная виктория должна иметь тот же триумф, — коротко ответил Владислав. — Что достойного в унижении немощного старика и зрелых мужей?
Взгляды ее мужа и брата скрестились поверх ее головы, Ефрожина кожей почувствовала их ненависть друг другу, которую те не забыли, даже уже связанные родством.
Там, где часто сыплются искры, велика опасность большого пожара, велика вероятность, что рано или поздно вспыхнет огонь. Так и случилось.
Спустя несколько дней после Святой Пасхи, на празднование которой Ефрожина уехала в Дубно, где был ее отец, она возвращалась в Заслав в сопровождении отряда гайдуков во главе с Александром. Еще не было между супругами того холода, что заморозил сердце Ефрожины, заставил душу оледенеть. Владислав был предельно заботлив о своей жене, особенно той весной, когда они ожидали появления на свет своего первенца. Заславский тогда уехал на границы, которые огнем и мечом отодвинул зимой вглубь казацких степей, его так долго не было в замке, что Ефрожина заскучала, а после и вовсе приказала закладывать сани, решив поехать к отцу и брату.
Пан Острожский тогда был недоволен приездом дочери, что прибыла в Дубно без позволения супруга. Недостойно то было совсем жены шляхтича, потому он первый день не приветил дочь, наказывая ее своей холодностью за пренебрежение основ воспитания. Но после сменил холод на радушие, довольный до глубины души, что вскоре род Острожский получит достойное продолжение, а у Заславского появится наследник герба и рода. Именно пан Януш настоял, чтобы Ефрожина взяла с собой Александра в провожатые до Заслава, даже не предполагая, к каким последствиям это приведет.
В день, когда поезд пани Заславской приближался к окрестностям Заслава, схизматики ждали Святую пасху, как обычно отставая от верной даты, принятой папой Святой Церкви латинской. Возле небольшой часовни, что стояла аккурат подле дороги, что вела наикратчайшим путем в Заслав из Дубно, стояли холопы, что на кануне Святого праздника, пришли освятить яйца и высокие хлеба, как делали то из года в год. И как назло корзины с ними были выставлены на небольшой площадке перед часовней, что осталась покрытой снегом в то время, как дорогу и землю вокруг часовни покрывал слой жижи, так свойственный весеннему пути.
Можно было объехать, но с риском застрять колесами колымаги пани Ефрожины в грязи. Проще же ехать по снегу, объезжая бездорожье. Александр дал знак, и гайдуки принялись сгонять схизматиков прочь с той полоски снега, щедро размахивая плетьми, сбивая шапки с мужчин, стегая даже по голосящим женщинам.
— Что творится? — выглянула в оконце Ефрожина, встревоженная людскими криками. Александр, зло кусая ус, приблизился к колымаге и склонился к нему.
— Быдло не пожелало убираться прочь с пути, — процедил он. — Не волнуйся, Ефа, мы сгоним их быстро. А ты должна мужу своему сказать, что хлопы его от рук отбились, кнута, видать, давно спины не знали. Не будешь держать быдло в кулаке, пожалеешь, Ефа. Ну, что там так долго? — крикнул он гайдукам.
— Приветствую, пана и пани, — к колымаге подошел старик, судя по тому, что он нашел в себе довольно смелости обратиться к ним напрямую, — староста какого-то близ лежащего дыма. Он так низко поклонился, что его усы коснулись грязного снега. — Долгих лет здравия пану и пани! Проше пана не серчать на людей да отозвать гайдуков. Мы уберем с пути пана наше добро, отойдем в сторону.
— Так дело в добре вашем? — Александр повернулся и бросил быстрый взгляд назад, на холопов, что спешно собирали корзины, пытаясь сохранить их от копыт лошадей
