Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
с ресниц, капнули вниз на обнаженную кожу в вырезе рубахи. Она прижала руку ко рту, чтобы не разбудить спавшего в ее постели сына, присела у скрыни, прислоняясь лбом к ней. Почему она до сих пор не может забыть прикосновение его рук и мягкость его кожи, сталь его мускулов под своими ладонями, тепло его губ и, Святый Боже, даже его улыбку и взгляд? Почему руки другого мужчины кажутся ей чужими, а мимолетное касание — сродни предательству того чувства, что когда-то так жарко пылало в груди?
— Я не могу… не могу, — прошептала она, сама не понимая, о чем говорит сейчас. О жизни без Владислава? А ведь она уже привыкла жить без него, растя сына, занимаясь насущными делами вотчины. Здесь, в землях Ежи, ей казалось, что даже дышать стало легче — никто не смотрел косо, когда она крестилась на восток, никто не говорил ни слова, встречая ее в маленькой церкви под единственным куполом-луковичкой. Да и сама она уже стала сродни людям, что жили здесь — приняла их уклад жизни, не чуралась их обычаев и законов, не шарахалась от латинян и евреев.
Эта земля стала ей родной. Она полюбила ее, ее леса, так похожие и в то же время непохожие на леса Московии, этих длинноногих птиц, что вили гнезда на крышах домов, этих людей с их странным мягким говором. Она стала одной из них, приучившись даже думать на чужом, неродном ее языке. И до этого дня она без колебания сказала бы, что она стала счастлива здесь, на удивление самой себе.
Но бывали моменты, которые отчетливо показывали Ксении, что просто быть свободной и вести спокойную размерную жизнь в этой вотчине, не счастье, а лишь видимость его. Черные волосы Лешко, блеснувшие в свете солнечного луча, две полоски, пересекающие лоб сына, когда тот чем-то недоволен был, его пристальный взгляд, такой схожий со взором Владислава.
Нет, Андрусь не был похож на отца, как одна половинка яблока на вторую. Его волосики, появившиеся со временем на голове, были как у матери светлыми, а с годами и вовсе побелели. Глаза тоже были материнские: большие, небесно-голубые, опушенные длинными ресницами. Он был скорее похож лицом на Михася, брата Ксении, чем на Владислава. Но тонкий нос был явно отцовский. И жесты, и мимика лица… Порой на Ксению смотрел Владислав глазами Андруся, и тогда она невольно вздрагивала от этого сходства, улыбка сходила с лица, а в душу заползала тонкой змейкой предательская тоска.
И одинокие ночи. Ночи, когда ее тело горело огнем, и даже прикосновение полотна постельного белья причиняло чуть ли не физическую боль. Ее тело порой не хотело подчиниться решению оставить эту постель пустой и одинокой, болело как от болезни какой после ночей, когда в эту спаленку приходил Владислав в снах Ксении. Она долго молилась перед образами, считая эти грезы бесовскими, умоляя об избавлении от них, в глубине души все же опасаясь никогда более не увидеть их.
Где-то в гриднице что-то стукнуло, послышались тихие голоса Збыни и Ежи, и Ксения вернулась на грешную землю из своих мыслей. Быстро поднялась на ноги, ополоснула лицом водой, чтобы ушла краснота и припухлость, выдававшие ее с головой. Потом накинула на плечи широкую вязаную шаль из мягкой овечьей шерсти и перед тем, как выйти из спаленки, проверила сына, который спал, разметавшись на ее постели, не удержалась и коснулась губами его щечки и лобика, повернутых к ней, провела ладонью по его светлым волосам.
Збыня прибиралась в гриднице, боясь гнева домового, если оставить такой беспорядок до утра, а Ежи сидел за столом, на котором уже поправили сбившуюся скатерть, пил пиво из высокой глиняной кружки, оставляя белые маленькие пузырьки на густых усах. Он исподлобья взглянул на вошедшую в гридницу Ксению, и та поежилась невольно от этого взора. Зол, как черт. Как тогда, когда узнал, что она пару тыдзеней выхаживала здесь священника схизмы, что бежал из одной из вотчин Владислава после разорения прихода.
Он ушел после в Московию, утверждая, что только там можно сохранить веру православную, не отягощая душу грехом злобы, не проливая кровь. Ушел, унося ее исповедь, ведь только ему, это худому человеку с короткой и редкой бородой, она открыла свою душу, рассказав как духу, все что произошло в ее жизни. Хорошо, что Ежи приехал в дом спустя долгое время после ухода священника, иначе он непременно бы догнал того в пути, и кто ведает, чем бы закончилась эта встреча. Прошло уже почти четыре года с тех пор, а Ежи нет-нет да припомнит ей это, укоряя за подобную дурость по его мнению. Он долго тогда не разговаривал с ней, помнится, вот так же глядел из-под бровей убийственным взглядом, как ныне.
— Сюда-ка ступай, пани Кася! — проговорил Ежи, показывая кружкой на место за столом подле себя. — Разговор у меня до тебя есть.
Но когда она подчинилась и опустилась на лавку рядом
