Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
пером:
— В спаленке лежит. Не ест, не спит, только стонет и поклоны кладет. Давеча в церкву ездила, так холопы сказали, что даже на порог не ступила: вся затряслась, побелела да прочь в сани и обратно воротилась, — Збыня снова заплакала, вытирая крупные слезы, катящиеся по лицу, краем широкого рукава рубахи. — Пана Лешко на порог не пустила. Как вернулись тогда, так и захлопнула перед ним дверь, уйдя к себе. Он долго стучал, просил переговорить с ним, а потом уехал, злой, как черт. Ездит каждый Божий день, да только она отказывается видеть его, велела даже на порог дома не пускать. Ох, дела-то какие! Что за горюшко-то к нам пришло на двор?
Она так и села на лавку, по-прежнему держа в руках кожух и шапку пана, качала головой, а Ежи уже стукнул тихонько в дверь спаленки Ксении и ступил в комнату, не получив ответа. Она лежала в постели на спине, уставившись в потолок, словно в этой темноте, что стояла в спаленке, что-то разглядывала среди деревянных балок. Уже догорала лампадка возле образов, потому и света почти не было, только неясные контуры мебели разглядеть можно было да фигурку Ксении на светлом полотне постели.
— Касенька, — позвал он ее тихо, и она вдруг сорвалась с постели, метнулась к нему, обвила руками его шею, холодную с мороза, разрыдалась в голос. Эти рыдания перепугали его до глубины души, он в толк не мог взять, что стряслось такое, что могло случиться между этими двумя. Как получил письмо от Эльжбеты, что Ксении худо, так и сорвался из Заславского замка, едва переступив порог того, не обращая внимания на явное удивление Владислава. И вот все подтверждалось…
Ежи стиснул зубы в гневе, вспыхнувшем в груди — не дай Бог, Лешко хоть пальцем коснулся его ласточки против воли, голову с плеч снесет! Он стал тихонько качать Ксению на руках, как качал Андруся перед тем, как уложить в постель на ночной сон. Рыдания постепенно затихали, и тогда он, уже сходя с ума от беспокойства, решил спросить об их причине. Плач снова возобновился, но от того, что он услышал, казалось, кровь перестала бежать по жилам, остановилось сердце.
— Я убила… убила пан Тадека… Добженского убила, — между всхлипами умудрилась выдавить из себя Ксения, и Ежи едва не свалился с постели, на которую присел вместе с той на руках. О Езус! О святые Мария и Иосиф! Недаром так ныло его сердце в груди все эти дни, когда он не заметил Добженского среди шляхтичей, что покидали Лисий Отвор. Видя его неподдельный интерес, Владислав тогда сказал, что Добженский уехал в северные земли по делам ординации, ведь скоро Адвент, и значит, литургический год к концу идет. Но чуял же, что не так все просто тут, чуял. Правда, подумать не мог, что Владислав перестанет доверять ему, пошлет Добженского проверять дворы окрестные. И вот…
— Душа моя черна ныне, как печная сажа, — тихо шептала потом Ксения, когда рыдания утихли. Ежи гладил ее растрепанные волосы, ее холодные, несмотря на то, что в спаленке было хорошо натоплено, ладони. — Грехи мои тянут, тяжко мне… Я не знаю, зачем он приехал на двор. Думаю, все стрелка искал, потому и в дом пошел, ведь в сенях обычно оружие лежит. А потом и меня увидел… Я-то решила уже, что не разведал кто я, не признал. А он, видать, все сразу понял, только тянул время… А потом запер меня в доме, не стал слушать меня… поехал в Лисий Отвор. Мы догнали его на пустоши перед топью, у короткой дороги в Бравицкий лес. Ах, если б он выбрал иную дорогу, ту, длинную! Тогда б его холопы нагнали, не мы с Лешко… «Стреляй!», сказал тогда Лешко, «уйдет!» И я взяла его на прицел, Ежи… Святый Боже! Я смотрела на него поверх самострела, а перед глазами его лицо стояло, его голос в ушах слышался… И твой, что шептал про чужую правду, помнишь? А потом поняла, что не могу… не могу… сама не понимаю, как могло то случиться. Всего миг, короткий миг! Лешко тогда кричал на меня, а потом моими же руками и убил его… Пустил стрелу, ведь знал, что я цель уже взяла… И он упал… упал! Я убила его, Ежи. Пусть не по своей воле, по чужой! Но руки мои были… в крови они… и прямо в спину… в спину!
— Где… — Ежи хотел спросить про то, где тело лежит, по-прежнему ли у пустоши, а потом смягчил свой вопрос. — Где он? Где Добженский? Там, у топи?
— Я не ведаю, — покачала головой Ксения. — Все, что помню — свой крик, когда стрела полетела, и черноту после. Ни разу духа не теряла, а тут он вылетел вон… Вернулся тут только, на лавке гридницы, куда меня Лешко принес. О Святый Боже! Видеть его не желаю! Как он мог?! Как мог? Моими руками…!
— Тихо, ласточка, тихо, — снова стал успокаивать ее Ежи. Он еще сам не знал, что ему делать стоит при таких делах, что разворачивались ныне. Все плотнее и плотнее заматывались нити, и отчего-то ему стало казаться, что эти нити складываются в петлю, что когда-нибудь накинется на его шею.
— Я после
