Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
своего замешательства от этого вопроса, своего невольного стыда от воспоминания, как когда-то страстно отвечала на горячие поцелуи Лешко, гладила его обнаженную широкую спину.
— Неужто? — переспросил Владислав вкрадчиво. — А ведь ты с ним была… Ежи просил не судить тебя строго, когда выдал тебя с головой в том. Мол, жинка без мужской руки столько лет и зим, слабая бабская натура… добрый мужик рядом…
Ксения резко повернулась к нему, чуть ли не открыв рот от потрясения, чувствуя, как пятнами стыда заливается шея и грудь в то время, как лицо ее стало белее снега. Глаза Владислава сверкали таким огнем ярости, что она даже испугалась его на миг, сжала подлокотники кресла с силой, пытаясь унять страх и волнение.
— Это не то, что ты думаешь… и Ежи… он не понял, — сбивчиво начала она, сама не подозревая, что копает себе могилу ныне своими словами. — Это не то… всего лишь раз. Я была…
Глаза Владислава вдруг погасли, а уголки губ опустились вниз. Он положил пальцы на губы Ксении, призывая ее замолчать, не продолжать говорить о том, что слышать он вовсе не желал. И он уже клял себя за то, что вытащил это на свет Божий из тех потайных уголков, где и должны храниться подобные вести.
— Как я могу верить вам отныне, моя драга? — прошептал он с такой горечью в голосе, что Ксении захотелось плакать. — Как я могу верить вашим клятвам? Ведь Ежи на огне клялся во многом. И о том, что чиста ты передо мной также. А выходит вон оно что…
Владислав резко поднялся на ноги, вышел из комнаты, вернувшись лишь с бумагой в руках. Он протянул грамоту Ксении, растерянно принявшей ее. Бумага была написана на латинянском языке, по-прежнему незнакомом Ксении, и она взглянула на Владислава недоуменно.
— Что это?
— Adoptatio {4}, бумаги адопции. Анджей отныне мой законный сын и наследник ординации, — ответил Владислав. — Отныне я в полной власти забрать у тебя его. Но я не буду этого делать, не надо ранее времени лить слез. Я понимаю, что Анджей не только мой сын, но и твой. Ему нужна мать не менее, чем отец. И я готов делить его с тобой.
— Как некогда делили тебя твои отец и мать, — глухо проговорила Ксения, и Владислав грустно усмехнулся.
— Ты права в некотором роде. Но мои родители жили некогда вместе, оттого мне было больно видеть их разлад. Анджей же не имел этого перед глазами. Для него мать и отец живут раздельно, и пусть так и будет отныне. Ты останешься жить в вотчине Ежи, раз сама выбрала эту землю когда-то. Анджей будет навещать тебя раз в три тыдзеня и жить с тобой по несколько дней. Пасха и Рождество он должен проводить в Замке, остальные дни праздников могут быть оговорены, — Владислав свернул грамоту и убрал в кожаный чехол, перевязал тонким шнуром. — Ты сама должна понимать, почему я не могу оставить Анджея мужать возле тебя. Он — сын ордината Заславского и должен с детства быть привычен к этому статусу.
— Боишься, что его взрастит схизматичка и московитка? — едко ввернула Ксения, едва сдерживая вой, который разрывал грудь в этот момент. Вот и кончено. Все было кончено…
— Ты сама это сказала, — заметил Владислав. — Ежи будет отпущен из темницы, но жить в Замке я ему не позволяю. Пусть ищет комнату на постой в городе, коли желает, или возвращается к себе в вотчину. Видеть его я не желаю. Никогда боле.
— А я? Я тоже должна покинуть Замок с Ежи? Или ты все же позволишь мне провести пару дней с Андрусем, как обещал тому нынче? — еле дыша, проговорила Ксения.
— Ты вольна оставаться в Замке. Но — до дня Трех Королей. Более ты никогда не переступишь порога окрестных земель и уж тем паче не пересечешь ворота брамы. Надеюсь, это ясно для тебя, моя драга? — спросил он, и она вздрогнула при этом обращении, столько холода и яда было ныне в нем. Столько же, сколько нежности и тепла когда-то…
— За что ты так со мной? — прошептала она, уже не скрывая боли, разрывающей сердце. — Я ведь люблю тебя, Владек…
— Ab alteri expectes, alteri quod feceris {5}, моя драга. Я мог бы задать тот же вопрос тебе. Да только есть ли в том смысл? — он пожал плечами, поднял чашу с вином, стал жадно пить, словно у него пересохло в горле, а потом вдруг швырнул чашу через всю комнату, выпуская тем самым ярость, бушевавшую внутри. — Более всего на свете я бы желал забыть о том! Боле всего, слышишь! Но этот яд, что вы впрыснули в меня… он разъедает душу… До конца. И я не могу… не могу видеть ни тебя, ни его… потому что зол не только за ваш сговор, какими бы ни были причины, что толкнули вас на него. Кто ведает, как сложилось бы тогда? К добру или худу то, что стряслось, никто не может сказать того. Я зол, потому что потерял опору под собой. Потому что веру потерял. А без веры…
Владислав рассмеялся горько, провел ладонью после по лицу, словно стирая с него следы собственной
