Обрученные судьбой

Я виновата в том? А не ты, пан Ежи и пан бискуп, сговорившиеся за его спиной?!
— А ведь и ты сговорилась тогда. И ты! Никто не волок тебя за волосы из Замка, от Владислава силой никто не увозил. И твоя вина есть в бедах твоих. Каждый сам свою долю вершит, — резко бросил ей шляхтич. — Только не у каждого силы есть переломить ее. И ошибки признать не у каждого есть сила.
— Я признала их. Сколько каяться можно в том перед ним? Уже и лоб недолго в кровь расшибить так! Вот цена мне за мои поклоны от него! — Бросила Ксения через плечо, разворачивая Ласку, чтобы сесть в седло. Она не желала слушать. Только не ныне. И как никогда ранее, ей хотелось уехать прочь отсюда, скрыться из вида, остаться одной, потакая своему чувству, что в последнее время завладело ее душой.
— Стой, Кася! — Ежи уже шел к Ласке, аккуратно прижимая к груди заживающую руку. Но она быстро заняла место в седле, схватилась за узду, чтобы поскорее уехать со двора. — Я сказал, стой! Покамест живешь в моем доме, исполняй мою волю! — рявкнул Ежи, и она пошатнулась в седле, задохнулась на миг от удара, что он невольно нанес ей.
— Покамест? — переспросила она, задыхаясь от боли и злости. — Покамест?!
А потом пустила в галоп Ласку, уносясь прочь со двора, едва не ударившись о створку ворот, не видя ту за пеленой слез. Чужая! Она все равно была чужая здесь, в этой земле, как бы ни уверяла себя в обратном. И никому уже не нужная. Даже он оставил ее… и ему она тоже отныне чужая. И Анджей. В этой отсрочке приезда сына Ксения ясно увидела то будущее, что ждет ее. Все длиннее и длиннее будут становится разлуки, а после и вовсе забудет Анджей дорогу сюда. К чему то будет, когда у Владислава будут другие заботы. Когда будет желать оставить то, что было, в прошлом и никогда не вспоминать его. Как он может?! Как может отказываться от нее, когда знает, как она любит его?!
Вдруг остановила Ласку на тропе, на которую свернула с широкой лесной дороги, пораженная мыслью, что мелькнула в голове в тот миг.
Разве она сама не делала то? Разве сама не отказалась от Владислава, зная, как разобьет это его сердце, зная, как сильно он любит ее? И именно тогда вдруг уверилась в этой свадьбе, о которой боялась думать и возможность которой так яростно отвергал Ежи. Чем не месть за содеянное? Чем не мука для нее, не кара? Вон и в стольный град зачем-то поехал. Не за невестой ли?
А затем Ксения застыла, когда в думы ее тягостные вторгся настойчиво разум, что буквально завопил в голос об чужом присутствии подле нее. Тихо хрустнула где-то ветка, а потом с шумом взлетели с кустарника рядом синицы, которых чаще называли девятисловами, верили, что ведает эта птица словами: и смеха, и горя, и радости, и слез. И вещее слова знала птичка эта, желтогрудая, будущее ведала…
Впереди был густой молодой ельник, Ксения знала о том, направила в ту сторону Ласку медленным шагом, намереваясь подглядеть за тенью ветвей, кто так пристально сверлит ее глазами, чей взгляд она кожей ощущала ныне. Так и сделала: едва скрылась в ельнике, быстро съехала по боку лошади в снег, пуская ту дальше, чтобы отвлечь свою невидимую тень от своей обманки, а сама, сжимая в руке самострел, аккуратно, стараясь не сшибать снег с ветвей пошла вдоль ельника, чтобы взглянуть на того, кто скоро на глаза покажется. И верно — вскоре из-за кустарников вдруг показался мужчина в бобровой шапке. Он замер на миг, прячась за стволом дерева, огляделся по сторонам, пытаясь разглядеть в лесу всадницу, что потерял из вида.
Ксения зарядила быстрыми движениями самострел. После она задаст вопросы этому юркому худому преследователю. Сперва лишит возможности причинить ей вред, нападет первой, как учил ее Лешко, на того, кто сильнее ее. Пусть оставит тот след кровавый на белом снегу для хлопов Ежи, что пойдут по нему за этим незнакомцем. Тогда и поговорят они. Ежи сумеет разговорить того.
Но выстрелить не смогла. Замерла, разглядев ту странную черту во внешности, незаметную иному глазу, не столь острому, как Ксенин. Ту же черту, что заметила еще тогда в том прихожанине, что так пристально наблюдал за ней в церкви, что не давала ей покоя долгие дни после.
Нижняя половина лица еле заметно, но отлична была по цвету кожи от верхней половины. А значит, еще недавно ее закрывала борода да широкая. Так не было принято носить в этой стороне, но в Московии… Святый Боже! В Московии…!
Сердце колотилось так громко, что она не слышала ничего за его стуком, кровь бежала по жилам, обжигая. Московит! Под прицелом ее самострела был человек из ее родной стороны. Одной крови с ней, одной веры. Пусть и в платье ляшском, да с рыжими усами на ляшский манер.
И в церкви тогда, значит, московит был. За ней наблюдал, словно присматривался. Отчего? Связан ли тот московит с этим, худым