Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
и высоким? И кто перед ней — враги или нет? Что делать ей?
Ксения медлила, палец замер на пусковом крючке. А потом мужчина сдвинул шапку со лба на макушку, открывая лицо из тени мехового околыша, и она вдруг окаменела, узнав и рыжие вихры, показавшиеся в этот миг, и солнечные отметины, сплошь покрывающие лицо. Но и после не сдвинулась с места, даже не крикнула тому, чье лицо показалось знакомым. Потому как к тонкой коже горла вдруг прижалось холодное острое лезвие.
— Бросай самострел! Я сказал, бросай самострел, паскуда ляшская! — прошипел ей прямо в ухо, через длинный ворс лисьего меха шапки мужской голос. Глаза Ксении расширились удивленно, но не от испуга, а от того изумления, что так и распирало грудь ныне. Она разжала пальцы и бросила в снег себе под ноги самострел, с трудом борясь с желанием повернуться и заглянуть в глаза говорившего, дрожа всем телом от волнения и предвкушения этой встречи.
— Понимаешь речь нашу, знать. А ну, воротайся давай, — произнес невидимый ее глазу мужчина. — Ко мне воротайся лицом.
И она повернулась медленно, опасаясь, как бы не дрогнула рука у напавшего да горло не перерезала ей ненароком. От потрясения, которое прочитала в глазах стоявшего напротив московита. Небесно-голубых глазах, так схожих с ее собственными.
— Что..? Кто…? Святая Богородица! — сдавленно прохрипел тот, и она медленно подняла руку, стянула с головы шапку из лисы, чей длинный ворс закрывал ее лицо до самых глаз, обнажая золотые косы, что упали на спину и грудь.
— То не блазнится тебе, Михась, — прошептала Ксения, другой ладонью проводя по лицу брата — от виска до уголка губ, по короткой белесой щетине, вдоль страшного шрама, обезобразившего красивое лицо Михася от удара, нанесенного когда-то. Вид свидетельства страшной раны сдавил сердце, заставил скривить губы от боли. — То я, сестра твоя единоутробная, Ксения, дочь боярина Калитина. Не блазень я, из плоти и крови.
Михась смотрел в ее широко распахнутые глаза некоторое время, но лезвие от горла ее не отводил, от руки, впрочем, тоже не отклонялся, которая пробежалась по его лицу, по плечам и груди, словно стоявшая перед ним проверяла, не видится ли он ей. А потом вдруг резко убрал нож в чехол на поясе и привлек к себе Ксению, прижал так крепко к себе, что у той даже дыхание перехватило.
— Ксенька, Ксеня, — сдавленно шептал он ей в ухо, и она разрыдалась в голос, повисла на его руках, поддерживающих ее. Михаил что-то говорил ей, утешая, уговаривая, но она не слышала его — только цеплялась за ткань кунтуша на его плечах, за его плечи, будто боялась, что он сейчас развернется и оставит ее. Он обхватил тогда широкими ладонями ее голову, оторвал от своего плеча и снова взглянул в ее голубые глаза, полные слез.
— Ксеня… Ксеня… Ксения… Вот так дар доля мне уготовила в этой стороне ляшской! — хохотнул Михась, а потом крикнул тетеревом, призывая к себе Федорка, что некоторое время назад был на прицеле у самострела Ксении. — Я ведь не верил в то, что сгинула ты. Не верил. Как поверить, раз могилы нет, как поверить, что сама ушла, по воле своей, рада моя? Ксеня моя…
Он провел ладонью по ее волосам, а потом вдруг нахмурился, словно недовольный чем-то, но не стал говорить ей ныне ни слова, а повернулся к Федорку, что протиснулся сквозь ельник к ним, да так и оторопел, взглянув на стоявшую перед Михаилом пани, перекрестился трижды.
— От гляди, Федор, кого нам тут явили! — хохотнул Михаил чуть нервно. — Думали, какую лиходейку в Москву увезем, а тут вона как.
— Лиходейку? — переспросила Ксения, но Михаил даже не повернулся к ней, поджал губы. Ожесточились его черты, на лицо холод набежал. Но из рук сестру не выпустил — сильно сжал ее ладошку в своей, не позволяя ей отойти от себя.
— Что делать будем, Федор? — спросил тот у своего товарища, не обращая внимания на Ксению, а потом сам ж себе и ответил на заданный вопрос. — Ее животину поймай, поедем в корчму с ней. Сам же людей возвращай, раз сама в руки пришла.
— Михась, — позвала брата Ксения, а после тронула за плечо, когда тот не повернулся к ней, призывая взглянуть на себя. — Михась, каждый корчмарь ведает в лицо меня окрест. Не надобно, чтоб видели нас покамест вместе тут. Не к чему тебе то. Тут недалече сторожка есть лесная. Там и очаг, и еды немного, и на ночлег можно лечь. Туда надо ехать.
Михаил долго смотрел в ее лицо, будто не узнавал ее ныне, а потом кивнул коротко и повторил ее слова Федорку. Ксения сперва удивилась тому — разве тот не слышал ее слов, а потом как огнем опалило. Все слышал Федорок. Каждое слово. Только привык к тому, что не может женщина дело говорить и следовать будет словам Михаила, не ее.
— Веди, Ксеня, — приказал Михаил, но руки ее не выпустил и на Ласку, которая вернулась
