Обрученные судьбой

По глазам твоим вижу, что ведаешь о них. Что за люди?
— То брат мой с людьми своими, — коротко ответила Ксения. Она уже была готова к тому, что произойдет после ее слов, потому успела быстро положить свои ладони на руки Ежи, задержать его от первоначального порыва подняться со скамьи, на которой тот сидел, бежать в лес московитов искать, что по земле его ходят.
— Не худое приехали творить, не думай! — поспешила она произнести часть правды, видя, как посуровел лицом Ежи. — За мной приехал. Чтобы забрать из земель этих в Московию.
— Как проведал-то он? А! поп тот клятый! Я ж сказал тебе, дурехе, что яму себе роешь словами своими — так и вышло! А поп-то каков! Сразу же к братьям твоим побежал да рот открыл, — Ежи принялся крутить ус, как всегда было, когда волновался он, а потом вдруг замер, взглянул на Ксению, стоящую перед ним, снизу вверх. — Что решила? Ехать что ль надумала, заноза? Не пущу!
— Оставь то, Ежи, прошу, — произнесла тихо Ксения, словно и не слышала его крика. — Нет мочи мне тут быть, сам понимаешь. И ныне тем паче… уехать хочу. Я решила уже. Так и быть тому.
— А Андрусь? Что с ним-то? — стал кусать ус Ежи.
— Владислав желал получить его, вот и получит, — устало ответила Ксения, а старый шляхтич вдруг поднялся с лавки, распахнул двери и стал звать со двора одного из холопов. — Не гоняй зазря хлопа в Заслав, не поспеет тот к сроку. На рассвете еду, срока-то осталось — ночь переждать.
— Он найдет тебя, куда бы ни поехала ты! — огрызнулся Ежи. — И тройка-пяток дней тут не препона. Он найдет тебя! Даже в Московии! Одумайся, Кася! Ведь голову в петлю сунет!
— Нет нужды ему за мной ехать, — отрезала Ксения, решив уйти от разговора этого тягостного для него, укрыться в спаленке. Ведь ее решимость стала таять, как снег по весне, стоило только Ежи слова сказать те самые, что она так желала слышать. — Напиши ему в грамоте своей, что нет ему нужды мать сыну возвращать. По своей воле оставляю земли эти, не силком тащат.
Уже сидя на постели и глядя в угол на лики святые, освещенные тусклым светом лампадки, Ксения услышала, как выехали со двора холопы, посланные текунами разыскать пана Заслаского в Варшаве ли или в Заславе. Не успеют текуны к сроку, подумала она. Уедет она из этих земель обманными путями. А после и искать-то нужды нет…
В ту ночь Ксения не спала. Воскрешала в памяти каждый день, проведенный в этих землях, каждое слово сказанное, каждый жест. Ныло сердце, но молчало, не смея перечить разуму, который неустанно приводил доводы, отчего ей ехать нужно. Сложила аккуратно в торбу нехитрый скарб свой: рубахи из тонкого полотна, юбку и шнуровку на смену, небольшой лик Богородицы, дарованный ей когда-то Влодзимежем. Она увезла этот образ из земли отчей, настала пора тому возвращаться обратно.
Взяла с собой в торбу и рубаху маленькую, в которой когда-то Андрусь по двору бегал. В память о том, что оставляет здесь, за спиной, уезжая.
А вот большую мужскую рубаху не сложила, оставила, словно отрекалась от прошлого своего. Андруся она желала вспоминать, а вот мысли о Владиславе причиняли ныне такую боль, что воскрешать память о нем в той стороне она не желала. И платье оставила то самое, из дивного переливчатого шелка, в котором когда-то встречала Рождество в Заславском замке и которое валялось на полу спальни ордината в ту последнюю ночь. Каждый поцелуй тогда, каждое касание руки словно огнем были выжжены на сердце, и Ксения подозревала, что даже если она оставит все свидетельства ее любви здесь, она никогда не забудет. Не сможет.
В гриднице, когда она вышла из своей спаленки, сидели, словно воробьи на жердочке, подле друг друга на лавке Ежи и Эльжбета. Он хмурил брови и дымил чубуком, а она дремала, положив голову ему на плечо, ладонями прикрывая большой живот. Когда тихонько скрипнула дверь спаленки Ксении, они оба повернули к ней головы, взглянули на вошедшую в гридницу и так не отводили глаз, пока она переступала порог.
— Знать, верно, едешь, — проговорила Эльжбета, при помощи Ежи поднимаясь на ноги, и заплакала беззвучно, когда Ксения кивнула в ответ, сглотнув внезапно образовавшийся в горле комок слез.
— Ты прости меня, Касенька, коли я виновна пред тобой, — проговорила она после того, как поплакав у плече друг друга, женщины прощались у порога гридницы. — Я к тебе душой прикипела, как дочери своей. Да только как с дочерьми-то беседы вести, так и не научилась — мальцы только были у меня. Святая Дева да не оставит тебя, моя хорошая, добрая девочка! Она поможет тебе, направит на путь истинный, куда бы тот не вел. И помни, Кася — коли Московия для тебя землей отчей была предназначена была по праву рождения, то эта земля матерью пыталась стать. Пусть не родной, пусть била когда-то, но и хорошее