Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
по боку Ласки с седла, упала на колени в снег, которым заботливо покрывали небеса ныне землю, укутывая ту в белоснежное плотное покрывало. Как и жупан Владислава, и его черные волосы, и ладонь с перстнями на пальцах…
Казалось, ребра резко сошлись в груди, сдавливая с силой легкие, оттого и каждый вздох ныне давался с болью. Она попыталась подняться на ноги, стараясь вдохнуть морозного воздуха, чтобы унять сердце, стонущее в голос от боли, что камнем придавила его, но только на руках смогла приподняться. Ноги же стали неподвластны ей, были такими мягкими, словно при падении с Ласки она переломала себе все кости. И тогда она поползла к Владиславу, путаясь в юбках, обжигая пальцы холодом снега, от которого те вскоре закоченели и стали плохо сгибаться.
Шевельнись… я прошу тебя, шевельни хоть пальцем. Одно малейшее движение. Чтобы я знала, для чего мне жить далее… чтобы сердце мое билось, как ранее. Но Владислав лежал неподвижно, позволяя снежным хлопьям укрывать себя будто белым одеялом.
Боковым зрением Ксения заметила движение справа от себя, а потом ее, распластавшуюся на снегу, обогнал широкими шагами мужчина, в несколько шагов приблизился к лежащему Владиславу и перевернул того на бок, чтобы взглянуть на лицо сбитого болтом из самострела с коня.
— Точнехонько! — крикнул он, и Ксения замерла не только от его выкрика, но и при виде того, каким темным от крови стал снег в том месте, где лежал Владислав. Значит, грудина насквозь пробита болтом, а летел тот с недалекого расстояния. Сквозь сомкнутые зубы вырвался тихий всхлип. Уронила голову на ладони, даже не ощущая лицом холода от сотен мелких снежинок, которые попали на нежную кожу лица.
— Знать, есть правда на свете! — проговорил прямо над ухом Ксении голос Михаила, а потом ее плечо сжала его ладонь, приподняла ее, будто куклу безвольную, с которыми потешники на ярмарках действо показывали. — На ноги, Ксеня! Ехать пора, покамест люди его не явились. Не мог же он по округе один ездить. И коня заберите! — крикнул он одному из своих людей. — Славный вороной! Жаль будет, коли волки сожрут.
— Что ты сотворил? — прошептали губы Ксении, и ему пришлось склониться к ней, чтобы разобрать ее слова. — Зачем?
— А ты думала, я его расцелую троекратно, коли встретиться доведется? — усмехнулся брат.
— Ты же слово дал…на кресте слово дал…
— Не давал я слова тебе, Ксеня. Ибо слово то для меня костью в горле встанет, слыхала? — а потом рывком поднял ее на ноги, злясь и на нее, и на себя, и на этот снегопад, в который ехать будет нелегко. — Ну же! Ну же! На ноги! Животину ее приведите сюда! Федор! Помоги ей в седло сесть!
— Нет, — проговорила Ксения, а потом крикнула в голос, в лицо брата, вырывая руку из его цепких пальцев. — Нет! Не поеду я!
— На животину садись, — процедил сквозь зубы Михаил и толкнул ее в сторону Ласки, которую подвел к ним Федор. Ксения не послушала его — скользнув под руку пытавшегося задержать ее мужчины, побежала к Владиславу да в юбках длинных запуталась, рухнула плашмя, едва успев выставить руки вперед, чтобы смягчить падение. Вырвался из-за сомкнутых губ крик отчаянья и боли, не только от удара коленями и ладонями о плотный, утоптанный снег, но и от того, как сжалось сердце.
— Михаил, прошу тебя, — зашептала она отчаянно, когда нагнавший ее в несколько шагов Федорок поднимал со снега. — Прошу тебя… коли меня обездолил, то дите мое не сироти… Родича своего не сироти!
Но тот только дернул головой при упоминании сына Ксении, поджал губы и кивнул Федорку, державшего Ксению крепко за предплечья, мол, давай, сажай ее на лошадь, ехать надобно. И она обмякла в руках рыжего московита, потеряла силы вмиг — куда ей бороться ныне. И только одно вдруг заставило ее выпрямиться, вырваться из мужских рук, что вцепились клещами чуть повыше локтей — тихий, но отчетливо слышимый ею стон, что сорвался с холодных губ лежащего в снегу. А потом едва слышное: «Кохана… кохана моя…», как стал звать ее Владислав, не понимая еще, отчего над ним только сереющее небо с крупными точками белыми, что приближаясь к его лицу тут же становились снежными хлопьями, удивляясь острой боли, разливающейся по всему телу.
Жив! Обожгла как огнем Ксению короткая мысль, и уже ничто не способно было удержать ее, ничто не смогло бы остановить ее ныне, когда она так стремилась к Владиславу, к которому уже вернулись все чувства и который, распознав мужскую речь да еще с московитским наречием, пытался повернуться на правый бок и снова падал обессилено, сжимая зубы от боли, что ударяла от левой стороны грудины по всему телу.
Ничто, как она думала в тот миг. Но ее легко остановил Федорок, нагнал, когда до Владислава оставался лишь шаг, и она закричала отчаянно, забилась
