Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
у того в руках. Владислав при этом крике все же сумел повернуться, сверкнул глазами яростно, видя, как пытается утащить от него волоком рыжий мужчина Ксению, заревел протестующе, делая отчаянную попытку остановить того. Федор дрогнул от неожиданности, ослабил руки на миг, но и этого мига было достаточно Ксении.
Пара шагов, и она с размаху бросилась на колени подле Владислава, кидая взгляд на его рану. Слава тебе, пресвятая Богородица, болт лишь пробил грудину, не задев ничего важного, и не отнял жизнь, как она решила сперва. Но кровь — ярко-алая кровь, почти незаметная на темной ткани кунтуша, толчками выбивалась из раны при каждом движении Владислава, и она испугалась этой крови, остановила его порыв сесть с ее помощью, только приподняться слегка позволила.
— Кто эти люди? — спросил он у нее, быстро оглядываясь вокруг — два московита близко, за Ксенией, один у лошадей с пустыми седлами и еще четверо верхом — и снова вглядываясь в ее бледное лицо.
Она открыла рот, чтобы ответить, протянула ладонь к его ране, чтобы зажать с силой, не дать крови покинуть его тело, но не успела сделать того. На грудь Владислава с размаху опустился сапог, заставляя того удариться с силой спиной о снег под яростный вопль Ксении.
— Вот ведь как сложилась доля моя, — прошипел Михаил, склоняясь чуть ниже к лежащему на снегу, толкнул от себя Ксению, которая попыталась отпихнуть брата, убрать его ногу с груди Владислава. — Помнишь ли меня, лях?
— Помню, московит. Под Волоком мы с тобой встретились, — ответил Владислав, сжимая пальцами ладонь снова склонившейся к нему Ксении, словно успокаивая. — Мне лицо твое порой ночами мнится, так ты в память мне запал. Знать, верно то — брат ты ее.
— Ведал, кого рубишь тогда? А?! — побелели края страшного шрама Михаила. — Слыхала, Ксенька? Ведал да рубанул-таки? Наотмашь, чтоб дух сразу вон!
— Не ведал я тогда, — устало ответил Владислав, но не Михаилу, а Ксении, замершей возле него, глядя той в глаза, словно пытаясь своим взглядом доказать ей, что правду говорит. — Не один десяток дней и ночей думал о том после, жалел, что в земли московские пошел с мечом тоску из души вытравить…
Михаил ничего не сказал на его слова, только взглянул исподлобья на их руки сомкнутые, на пальцы переплетенные, а потом убрал ногу с груди Владислава, отступил в сторону.
— Только шкуру ты ему пробил, Федор, — обратился он к Федорку, что стоял за спиной Ксении и вслушивался в разговор. — Кончай то, что начал. Ехать уже пора.
— Нет! — Ксения вдруг быстро развернулась в сторону Федора, не отпуская руки Владислава из пальцев своих. Но глаза московитов ныне были прикованы не к левой ее руке, а к правой, в которой был зажат короткий нож, что того момента был укрыт в потайном кармашке голенища сапожка Ксении. То была Лешко задумка, ныне так нежданно пригодившаяся Ксении.
— Всяк, кто подойдет! Убью! — прошипела она, стараясь не обращать внимания на то, как протестующе сжал ее пальцы Владислав, на его шепот: «Не надобно…», ведь он знал, что этот выпад ее только разозлит московитов. Что могла сделать слабая женщина против семерых мужчин? Да и уверен он был, что не поднимет та руку на брата, так резко шагнувшего в ее сторону.
— И брата единоутробного резать будешь? — проревел Михаил, изо всех сил борясь с желанием ударить сестру, выбить нож из ее ладони. Против брата — ради ляха?! Ляха, что едва не отправил его на тот свет, что позором ее голову покрыл, что отвернулся от ее? — Знать, род готова презреть, Ксеня, свой ради любезного своего? Кровь пролить?
— Другому роду ныне я боле принадлежу, Михась, — тихо проговорила Ксения. — Ты и сам ведаешь — за мужем уходя, умирает дева для рода отчего, покидает его.
— За мужем! А ты ляху не жена вовсе! И он не муж тебе!
— В нашей земле обряд есть один, что деву женой делает в глазах родичей и без клятв у алтаря, — резко вступил в разговор Владислав, видя, как поникли плечи Ксении, признавая правоту брата. — Как на земли эти ступил, я ее женой назвал при родичах, знать, жена она мне для них. А для меня и без того женой была. Даже когда имя иное носила. Чужое имя, ненавистное…
— Что ж оставил ты ее, лях? — едко спросил Михаил. — Одну ее я встретил давеча, безмужнюю и опозоренную. Дитя вон прижила девой, не женой!
— Нельзя вырвать из груди сердце свое по воле, — голос Владислава слабел с каждым словом. Все тяжелее давалась речь, слабость медленно сковывала тело. — Так и тут. Сама она ушла тогда, нет моей вины в том…
Ксения на миг прикрыла веки, сердцем чувствуя ту боль, что по-прежнему где-то глубоко пряталась в душе Владислава, не оставила его, не давала забыть, а потом взглянула решительно на Михаила:
— Почему оставила, Михась, я говорила
