Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
не только за сестру пришел мстить в Московию твой пан. За кого же еще?
Но лях не удостоил ее ответом, просто развернулся и продолжил свой путь к костру и Владиславу, что сидел там, опустив голову вниз, на скрещенные руки. Ксения же разозлилась от подобного пренебрежения ее вопросом, даже топнула с досады и поморщилась, почувствовав, как какой-то маленький камешек впился в ступню сквозь тонкую подошву бархатных туфель.
— Почивать будем, Ксеня? — раздался из-за ее плеча голос Марфы. Ксения не повернулась к ней, а проследила, как Ежи подходит к шляхтичу и пожимает несильно плечо того, успокаивая. Владислав даже головы не повернул в его сторону, только устремил взгляд в огонь да так и смотрел в него, не отрывая взгляда, куря чубук, что протянул ему верный дядька.
— Ты же слышала все, Марфута, ведаю я про твой порок, — отрывисто сказала Ксения, когда служанка подошла ближе и стала у нее за плечом. — Что думаешь? Кто еще? Кто, кроме сестры?
— Ты же слышала сама, Ксеня — тех, кого любил. Вестимо, женщина была.
Простые слова Марфуты отдались в душе Ксении странной болью. Будто кто-то сжал сердце, так больно, что на мгновение стало трудно дышать, даже слезы едва не навернулись на глаза. Возможно ли это? Возможно ли, что Владислав любил кого-то? Любил так сильно, что не остановится ни перед чем, лишь бы отомстить за смерть той, кого потерял?
— Я не помню, чтобы мой муж кого-то еще из ляшских баб уморил, — грубо сказала Ксения, сама дивясь той злости, охватившую ее к той, неизвестной ей женщине, которой, вестимо, до сих пор принадлежало сердце Владислава. — А счет и к нему тоже, по словам ляха.
— Ты не можешь ведать обо всех делах его темных, — заметила Марфута справедливо, а потом вдруг вгляделась внимательнее в свою боярыню, что по-прежнему неотрывно смотрела на пана, сидевшего у костра, прищурила глаза в догадке плохого настроения Ксении, внезапно возникшего при этом неосторожном предположении. Неужто ревнует Ксеня? Неужто неровно дышит к этому пригожему ляху?
Ксения смогла заснуть только под утро, когда стало сереть на небосводе, и стал заниматься рассвет за деревьями у пруда, что виднелись вдали. Она то и дело возвращалась мыслями к той неведомой ей женщине, которая завладела тем, что когда-то так страстно хотелось заполучить самой Ксении — сердце Владислава. Ежи сказал — тех, кого любил. Любил!
Ну что ей до того, спрашивала она себя, злясь на то, что сон не идет к ней, и на ляхов, что громко храпели в этой ночной тишине. Что ей до того? Быть может, она злится, потому что когда Владислав охмурял ее тогда в Москве, заставив потерять голову, его сердце принадлежало другой женщине, а значит, все его слова, все ласки были ложными. Значит, не по нраву она ему была тогда. Просто от скуки, как многие ляхи в то время, решил приволокнуть за наивной боярышней, а после с умом воспользовался ее слабостью.
Ксения плотно прикрывала глаза, чтобы предательская влага не смогла упасть с ресниц и покатиться по щекам, но слезы все же катились и катились вниз. Как можно так лгать? Как можно так касаться и так целовать, когда твое сердце занято другой? Северский по крайней мере был честен с ней, не лгал ей, не заставлял поверить в то, что она ему по сердцу.
Поднялась Ксения в дурном настроении поутру, когда лагерь готовился к отъезду. От недосыпа болела голова, резало глаза от яркого солнца. Она сорвала свое недовольство на Марфуте, огрызаясь на любое действие той, в душе себя кляня за подобное: то слишком туго повойник завязала та, то ожерелье так и давит на шею, и поршень с дырой на подошве та не починила. Марфа не стала возражать своей боярыне, просто вышла из возка, желая поискать потерянную давеча обувку недалеко от лагеря.
— Как быстро ты воротилась, — недовольно отметила Ксения, когда та снова залезла в возок. — Не отыскала? Я не могу ходить в чоботах, не для похода они вовсе.
Марфа молча протянула ей поршень, предварительно скинув с него случайную травинку.
— Вот твоя обувка, Ксеня. И не ворчи боле, нет причин для того. Поспать можно и дорогой, — служанка обула пропажу на ступни Ксению, а после проделала то же и с другим поршнем из этой пары, который достала из-под сидения возка. — А поршень твой не я отыскала. Мне его один из ляхов вручил, как только я от возка отошла. Пан наш отыскать его приказал нынче утром.
Марфа улыбнулась задорно, склонилась почти к самому лбу Ксении и прошептала тихо:
— Знать, неспроста приказал. Знать, по душе ты ему, Ксеня, как бы не был он супротив того. Ступай к нему, как на привал станем, поблагодари. Да только не хмуря брови, а ласково, с улыбкой. Улыбкой, Ксеня, можно много от мужика добиться.
Ксения отодвинула край занавеси оконца, чтобы отыскать взглядом
