Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
постоянно крутилась мысль о той, другой женщине, отнюдь не сестре. Потому покачала головой и призналась:
— Более ни о чем. Лишь о кольце.
Владислав ничего не ответил ей, не повернул к ней головы, и спустя некоторое время Ксения решила, что ей следует уходить, оставить его одного. Но едва она только приподняла подол сарафана, как он заговорил снова:
— Я не могу не думать о том, где ее погребли, — глухо произнес он, едва слышно, сжимая в руке гриву коня. — Я знаю, что Северский объявил ее удавленницей. Мол, не вынесла она мук и позора своего, вот и удавилась. Но это неправда! Ануся слишком любила жизнь, любую жизнь, чтобы вот так покончить со своей! — Владислав повернулся резко к Ксении, и та заметила, что его глаза странно блестят. Только после сообразила, что это невыплаканные слезы так горят на солнечном свете, и это осознание отдалось вдруг в ее душе какой-то странной тяжестью. Словно его боль и горе вызывают в ней аналогичные чувства, заставляя всей душой сожалеть о его утрате, о той, которую она и вовсе не знала, чья смерть несла за собой ее собственную гибель.
Как же ей хотелось ныне подойти к нему и обнять, как это делала Марфута, когда Ксении было горько и больно! Или просто положить свою ладонь на его плечо, как давеча это сделал Ежи. Но Ксения знала, что он не примет от нее подобного жеста, скорее всего, снова замкнется, закроется от нее, от ее сострадания его боли, принимая за жалость, которую все мужчины считали недостойным чувством по отношению к себе. Потому и не шевельнулась даже, просто стояла и слушала.
— И я ведаю, какое погребение ждет таких покойников! — медленно, будто каждое слово терзало его, проговорил Владислав, сжимая ладонь в кулак. — Это-то и мучает меня, не оставляет. Была ли она закопана в лесу или ее тело просто бросили на растерзание диким зверям? Прочитали ли над ней отходную или даже словом не удостоили? Ведь так поступают с удавленниками, разве нет? Никогда люди, что не дожили свой век, не знали покоя после смерти. Эти поверья не так ныне живы у наших хлопов, но в Московии…
Ксения не могла больше выносить его боли, что так и сквозила в каждом произнесенном слове, а потому быстро проговорила, прерывая его на полуслове:
— Ее отпели по нашему обычаю, ведь на ней был нательный крест православный, а погребли в версте от погоста, прямо на берегу Щури — реки, что течет в вотчине моего мужа. Деревенские знают о нраве своего боярина, оттого и не усомнились в причине гибели. Да, она лежит не на кладбище, но и место, что выбрали для нее отнюдь не яма и не болото.
— Откуда ты знаешь? — спросил Владислав, пытливо глядя ей в глаза, и Ксения поспешила опустить их долу, скрывая свои мысли от него. Не будет же она говорить ему, что специально пошла туда, на эту могилу, перебарывая свой суеверный страх перед заложными {3}покойниками. Просто от того, потому что была погребена именно его сестра, а не из любопытства, не из желания взглянуть на могилу той, что погибла от руки ее мужа.
— Я хозяйка тех земель, запамятовал? — уклончиво ответила Ксения. — Мне ли не знать, что там творится.
— Хотел бы я забыть об том, — заметил на это Владислав, отводя в сторону взгляд на своих воинов, что поили коней или просто лежали или сидели в траве, отдыхая. — Да неможливо мне! Ведь забыть — означает спустить с рук их смерти, оставить их души неотомщенными, неупокоенными.
— Ты их любил так сильно? — прошептала Ксения, поражаясь глубине его чувств, видя его терзания. Владислав кивнул в ответ, отбрасывая рукой волосы, упавшие при этом движении на лицо.
— Больше жизни. Все бы отдал, лишь бы вернуть время вспять!
В сердце Ксении при этих словах будто кольнули острой иглой. Кто эта женщина, хотелось закричать ей. Кто она, и кем была для тебя? Она едва сдерживала себя, чтобы не ударить его, выплескивая ту боль, что плескалась внутри нее, тот гнев на него, что он любил другую, не ее, Ксению. Она сама не понимала, что с ней творится, но для того, чтобы сдержаться от своего безумного порыва Ксении пришлось так сильно сжать ладони в кулак, что ногти впились в нежную кожу ладоней, причиняя физическую боль.
Ксения резко развернулась от него и зашагала к возку настолько быстро, насколько позволял ей это делать подол сарафана. Она чувствовала, как на глаза набегают слезы, готовые уже пролиться тонкими ручейками по лицу, но не желала, чтобы другим была видна эта ее слабость, хотела спрятать в темноте возка свои слезы, свою боль.
За спиной послышалось легкое бряцание золотых украшений ножен сабли о кольца пояса, загремели по земле каблуки сапог. Еще мгновение, и на плечо Ксении опустилась ладонь догнавшего ее Владислава, развернула к себе с силой, заставляя взглянуть на него. Ксения подняла вверх глаза и заметила,
