Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
медленно уходят назад толстые стволы сосен или берез. Иногда она уклонялась подальше от оконца, прячась от длинной ветки, что так норовила попасть внутрь возка, и это вскоре стало вызывать улыбку у нее самой и у Марфуты, наблюдающей за ее маневрами с сидения напротив. Вскоре улыбки переросли в тихие смешки, а уж когда Ксения все же не смогла увернуться от ветви, и та чуть не сбила с ее головы кику, вовсе расхохотались во весь голос — долго и до слез.
— Давненько я так не смеялась, боярыня, — призналась Марфута, вытирая глаза краем рубахи. И Ксения вдруг поймала себя на мысли, что тоже давно не чувствовала себя так вольно и отрадно, как ныне, несмотря на свой полон и неясность будущности. Совсем, как до своего замужества, под батюшкиным крылом, с тоской подумала она. Ей вдруг захотелось снова увидеть батюшку, прижаться к его широкой груди, выплакать свое горе у него на груди, как ранее, когда она жила под его кровом.
Жизнь Ксении в вотчине Северского ничем не походила на то вольное житье, что было у нее на дворе батюшки. Там она чувствовала себя пташкой пусть с ограниченной, но свободой, на дворе ее мужа ее крылья были быстро обрезаны до самого корня, а заливистый смех, который так любил ее батюшка и братья, уже никогда более не срывался с губ. Северский привел ее в свой дом женой, домодержицей, а оказалось, это место уже давно не пустует, и никто не собирался уступать ей его. Ее роль была одна — ублажать мужа при необходимости, бывать на тех редких пирах, где Северский хотел похвастаться ее красой и родовитостью, да детей своему мужу народить. И с последней, с самой главной обязанностью жены, она так и не сумела справиться за эти годы. Видимо, оттого и вызывала своими слезами да мольбами отнюдь не сострадание в муже, когда он, приняв на грудь, поднимался в ее терем в очередной раз. Когда же она встречала его безмолвно, без слез, Северский свирепел еще больше, чем обычно, и тогда…
Ксения сжала ладони, да так сильно, что перстни впились в пальцы. Она не вернется в это адово место! Никогда! Уж лучше под ляхом лежать, чем то, что было.
— Как до Тушина доберемся, убегу я, Марфута, — решительно сказала Ксения. — Сама знаешь, мне ныне дороги обратно к мужу нет. Мне бы только до Москвы добраться, до двора батюшкиного! А там — даже инокиней отошлют, я уже согласная, лишь бы не обратно! Пойдешь со мной в Москву? Я неволить тебя не смею — у тебя многое позади осталось, и я не ведаю, когда смогу подсобить тебе вернуть то, что потеряла со мной, убежав из вотчины.
Марфа побледнела, сравнявшись цветом лица чуть ли с не поневой, но все же кивнула, положив руку поверх сжатых ладоней своей боярыни:
— Куда ты без меня, Ксеня? Ты ж и до стен московских без меня не дойдешь. Только… — тут Марфа замялась, отвела взгляд в сторону, но Ксения настойчиво потребовала, чтобы она продолжала, и она договорила, что хотела. — Знаю, что дерзка я ныне в речах своих, не обессудь, Ксеня, но, Христом Богом тебя прошу, пообещай мне, что подсобишь мне вернуться к дитю моему, не забудешь обо мне.
— Обещаю, Марфа, — кивнула Ксения в ответ на ее просьбу. — Умолю батюшку помочь тебе в твоей беде.
После этого разговора женщины притихли и еще некоторое время ехали в полном молчании, слушая перекрикивания ляхов и ржание лошадей, тихий скрежет ветвей по верху возка и шелест травы под колесами. Каждая из них была погружена в свои невеселые мысли, каждая размышляла о будущности, что ждет их впереди.
Ксения выглянула в оконце и неожиданно встретилась взглядом с другими глазами, глядевшими на нее из зарослей орешника, что рос на обочине лесной дороги. Увиденное перепугало ее до полусмерти — знать, сам леший на нее смотрел, не иначе! Она закричала во весь голос, откинулась назад, падая на сиденье возка. Но глаз своих от замеченного ею в кустах пристального взора так и не смогла отвести, пока сам невидимый наблюдатель не скрылся при ее визге в кустах, не схоронился в зелени ветвей.
В тот же миг подле возка прогремели копыта лошадей, к концу склонился Владислав, явно встревоженный криком Ксении, что лежала ныне на сидении бледная от испуга. Она, заметив его в проеме, быстро метнулась к нему, протянула трясущиеся от страха руки, которые он обхватил одной ладонью, другой удерживая поводья встревоженного каурого. Она сделала это неосознанно, ища защиты у него, как когда-то в детстве и отрочестве протягивала руки братьям своим, умоляя найти мышь или змею, перепугавшую ее.
— Что, Ксеня? — спросил Владислав тихо, ласково гладя большим пальцем ее дрожащие пальчики. — Что стряслось?
— Там! — показала за его спину подбородком Ксения, и он напрягся, быстро обернулся назад, цепким взглядом оглядел заросли орешника, а после снова взглянул на нее. — Там глаза чьи-то были. Зоркие
