Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
своих попыток, бросила эту затею, коря себя за несдержанность в речах. Пошто она сказала Ксени про этих баб? Пошто разбередила ей душу? Знала ведь, что Ксеня, почти всю жизнь проведшая за толстыми стенами женского терема сначала в отцовской вотчине, а затем в усадьбе Северского, редко встречала жестокость и боль других людей. Никогда при ней не карали сурово холопов, никогда она не была в хладной или пыточной. Видела только пощечины, шлепки да щипки, которыми награждались нерасторопные слуги да пару раз видела через оконце, как порет Северский одного из ратников своей чади, заснувшего на посту. Вот и все. Потому-то так и встревожило ей душу увиденное нынче.
Ксения успокоилась поздно. Уже давно встали лагерем, а посреди стоянки ярко запылал костер, разгоняя темноту, что опустилась на землю плотным покрывалом. В дверцу возка стукнул глухо мужской кулак, и Ежи громко сообщил, что принес панне ужин.
— Если панна желает выйти, то сделать это лепше ныне. Потом отдохнуть хочу, — добавил он, и Ксения поспешила выйти, зная, что Ежи слов на ветер не бросает, и потом она едва ли добьется от него позволения удалиться по нужде. Она окинула взглядом стоянку, но телеги с пленницами не заметила, сжала пальцы в кулак, чувствуя, как лютая ненависть к их захватчикам разливается в душе. Она ненавидела этих нелюдей, этих зверей, принесших на землю русскую столько боли и смертей. Даже на Владислава, вдруг перегородившего ей путь из лагеря к кустам, зыркнула глазами, обжигая огнем своего презрения, но не остановилась, уклонилась от протянутой к ней руки.
И он такой же, как они! Он такой же! Билась в голове эта мысль, будто птица в клетке, словно сама себя пыталась убедить в этом, напомнить, что он ничуть не лучше тех, других, что ей негоже думать о нем вот так, с замиранием сердце. Что не стоит сожалеть, что не выслушала его, не приняла его руку, отвергла его.
Ксения не стала есть, воротившись в возок, не желая даже пищу принимать из рук ляхов. Она понимала умом, что не стоит всех ровнять под одну гребенку, что она не видела пока ничего худого от Владислава, кроме наказания хозяина займища (да и о том только слышала!), но ничего не могла поделать со своей злостью. Кто знает, что творил он до того, как встретил ее на дороге в вотчину мужа, до того, как взял в полон?
Все громче шумели разгоряченные спиртным ляхи, кричали, смеялись во весь голос, мешая Ксении отгородиться мысленно от всего происходящего за стенами ее возка. Она завидовала Марфе, что все же уснула под этот шум, завернувшись в душегрею чуть ли не с головой. Сама же она так и не смогла забыть о том, что может твориться там, у костра.
Ксения стала читать молитвы, едва слышно, но первый же женский крик, донесшийся до нее, заставил ее сбиться. За ним последовал второй, еще более протяжный, более похожий на стон, и Ксении пришлось заткнуть уши ладонями, быстрее зашептать слова, пытаясь отогнать от себя худые мысли. Но потом вдруг перед ее глазами встала та девочка с льняными волосами и высокими скулами, надежда в ее глазенках, устремленная к Ксении мольба о помощи.
И Ксения вдруг, сама не понимая, что творит, распахнула дверцу возка, спрыгнула наземь, едва не падая, запутавшись в подоле рубахи. Она должна помочь ей! Надо попросить Владислава, он не откажет, мелькнуло в голове. Более мыслей не было в голове, кроме этих, настойчиво пульсирующих в уме. Она даже забыла в охватившем ее мороке накинуть на себя летник, которым укрывалась на ночь. Так и пошла к горевшему яркой точкой вдали костру в рубахе и повойнике, переступив через спавшего на земле Ежи. Все ближе и ближе к огню, будто он манил ее своим ярким слепящим глаза светом, пробивавшимся сквозь неплотную стену ляхов, сидевших или стоявших подле него.
Ксения подходила все ближе и ближе, завороженная неясным гулом голосов ляхов, их смехом. Потом снова раздался женский стон, а после дружный взрыв хохота — пробившись сквозь обступивших огонь мужчин, из круга у костра вырывалась женская фигура в развевающихся на плечах остатках рубахи, порванной сильной рукой. Никто из стоявших не остановил ее, только отпустили несколько похабных шуток вслед, и лишь пара ляхов помчалась за убегающей женщиной под громкое улюлюканье.
Ксения остановилась резко, будто наткнувшись на невидимую стену, при виде этой странной картины, а также того, что открылось ей в образовавшийся просвет между стоящими: чей-то голый зад, мерно двигающийся, и голые тонкие ноги по бокам, все в синяках и ссадинах. Убегавшая меж тем медленно приближалась к ней, едва уворачиваясь от протянутых к ней рук ее преследователей.
— Умоляю! Ради Христа! Умоляю, я тяжела! — кричала женщина, задыхаясь от бега.
Но ее все же нагнали, повалили на землю, сбив с ног одним сильным
