Начало XVII века. Время крови, разногласий и войн на Руси. Время Великой Смуты. Именно в это время судьба сводит литовского шляхтича Владислава Заславского и Ксению, дочь московского боярина Калитина. Они не должны были встретиться, они слишком разные по вере и обычаям. Они должны быть врагами, ибо их народы схлестнулись меж собой в жестокой и кровавой войне.
Авторы: Марина Струк
пальцами ее плечи, легко читая по ее лицу мысли, мелькающие у нее в голове. — Нет за ней греха! Признали ее умершей своей смертью, и в церкви схоронили, с поминальной службой. И старик тот сказал, помнишь, — нет греха за ней! Я не верил ранее, даже отцу не поверил, думал, оправдать мать хочет перед всеми, а он ведь был там, когда все произошло. Сказал, долго мать искали по замку, а потом вспомнил — поднялся на стену, а там она стоит прямо под дождем, ветер так и развевает рантух {11}, будто стяг.
Владислав вспомнил, как медленно и старательно выговаривая слова одним уголком рта, пытался убедить его отец в невиновности матери перед Господом, что ее падение со стены было случайностью, не более. Рассказал, как замер на месте, движимый страхом, что она шагнет в эту пустоту, как тихо позвал ее по имени. «Элена, Элена, что ты делаешь?» А она только повернула к нему мокрое от слез или капель, падающих с неба, лицо и проговорила печально: «Для чего жить, Стефан? Детей нет боле». И тогда отец твердо сказал: «Для меня, Элена. Уйдешь ты — и жизни для меня не станет!». Они долго смотрели друг другу в глаза, а потом мать оторвала одну руку от каменной стены, протянула к отцу. Он шагнул к ней навстречу, чтобы удержать ее, подхватить и снять со стены. Но в этот момент на стену выбежала одна из служанок, сдавленно ахнула, увидев, что происходит перед ее глазами, отшатнулась назад, в темноту хода.
«Я отвлекся только на миг на эту дуру, что так внезапно появилась на стене», — шептал едва, шевеля губами, отец Владиславу. «Всего на один миг. А когда повернул голову к Элене, ее уже не было на стене. Не удержалась на мокрых камнях, соскользнула вниз с криком, который до сих пор звучит у меня в ушах. Будто сердце из груди вырвали наживую! Не передать словами, что тогда вспыхнуло внутри. Не горит ныне, а тихо тлеет, но и этой боли достаточно, чтобы жить не хотелось боле. Я любил твою мать, Владислав. Быть может, не так, как она хотела, по-своему, но любил. Мы не смогли побороть собственную гордыню, потеряли свое чувство, разменяли его на обиды. Но я любил ее! И нет ее вины перед Господом. Не сама так решила, Господь забрал ее к себе, к Анусе нашей забрал».
— Я вернулся домой, но нашел только могилу матери да отца, еле живого от пережитого. У него случился удар — почти обездвижена левая сторона тела, плохо говорит, ведь губы едва подчиняются ему. Лев, некогда своим рыком заставлявший трепетать от ужаса, ныне даже шевелится с трудом, — произнес Владислав, глядя в глаза Ксении. — Я потерял почти всю семью, всех, кого любил. А теперь скажи мне, разве мал мой счет к Северскому? Ведь это он первопричина несчастий моей семьи.
Ксения отшатнулась от него в испуге, распознав в черноте глаз пожирающее его изнутри пламя слепой ненависти. Но он не дал ей отстраниться от него, положил ей ладонь на затылок, удержал на месте, заставляя по-прежнему смотреть в его глаза.
— Ты боишься меня, моя драга? — тихо спросил Владислав, и Ксения кивнула несмело. Он грустно улыбнулся и вдруг притянул ее к себе, коснулся губами сначала лба, прямо у линии повойника, а после губ — легким и мимолетным поцелуем. Потом уперся лбом в ее лоб так, что они стали так близко друг к другу, глаза в глаза смотрели, не отрываясь.
— Я не хочу, чтобы ты боялась меня, — прошептал он, ласково проводя ладонью по ее щеке. — Мне не по себе от того, что ты боишься меня. Nemo amat, quos timet {12}.
— Я не могу не бояться того человека, что носит в себе зерно мести. Человека, который может погубить меня неосторожным решением, одним неправильным действом, — произнесла Ксения, не понимая ни слова из последней фразы, отвечая на те, что были первыми, в надежде достучаться до него. Она чувствовала, как незримо что-то меняется меж ними, как постепенно открывается ей его душа, и спешила достучаться до его сердца, до его совести, пока не стало слишком поздно.
Владислав снова улыбнулся ей грустной улыбкой, при виде которой Ксении захотелось вдруг плакать, комок подступил к горлу, а потом шляхтич отпустил ее, не стал удерживать ее, поднимая руки вверх, словно сдаваясь на ее милость. Она тут же подскочила с места, не в силах более терпеть ту борьбу эмоций и чувств, что происходили ныне в ее душе. О Господи, сможет ли она возненавидеть его, когда он сотворит то, что задумал, ведь ныне она отчетливо понимала, сколько зла принес Северский в его семью? Она должна ненавидеть его, а она оправдывает его в глубине души, признавая его право на боль и отмщение за смерти родных. Разве не глупо?
Ксения резко развернулась, едва удержав летник на своих плечах, зашагала стремительно прочь большими шагами, борясь с неудержимым желанием остаться тут, подле него, укрыться от всего происходящего в его руках, забыться под его ласковыми губами. Бежать,
