Обсидиановая бабочка

«скатерть», потому что в таком качестве ее использовал Эдуард, но выглядела эта вещь как напольная дорожка. Дети всегда попадают в точку.
– Потому что мы его держим, – ответил Бернардо из-за импровизированного занавеса.
Она подошла ближе.
– А зачем вы его держите?
– Спроси у Теда, – ответили Бернардо и Олаф хором.
Донна повернулась к Эдуарду. Обычно я знаю, что скажет Эдуард, но что он выдаст Донне, я понятия не имела.
– У нас по всей комнате фотографии с места преступления. И я бы не хотел, чтобы ты или дети видели.
Боже мой, он сказал правду! Может, это действительно настоящая любовь.
– А! – сказала она. Подумала секунду, потом кивнула. – Мы с Бекки понесем все на кухню.
Она подхватила белую коробку, перевязанную лентой, взяла Бекки за руку и направилась к кухне. Бекки уперлась:
– Мама, но я хочу посмотреть фотографии!
– Нет, детка, тебе нельзя, – сказала Донна и очень решительно увела ребенка.
Я думала, что Питер пойдет за ними, но он остался стоять, глядя на занавешенную дверь, потом посмотрел на Эдуарда.
– А что за фотографии?
– Плохие.
– Насколько плохие?
– Анита! – обратился ко мне Эдуард.
– Худшие из всего, что я видела, а я видела немало.
– Я хочу посмотреть.
– Нет, – ответила я.
Эдуард ничего не сказал, только смотрел на Питера. Тот набычился:
– Я знаю, вы считаете меня ребенком!
– Я и твоей маме тоже не хотел их показывать.
– Она баба.
Я с ним согласилась, но не вслух.
– Твоя мать такая, какая есть, – сказал Эдуард. – Это не значит, что она слабая. Она – Донна.
Я уставилась на него, постаравшись не разинуть варежку, но очень хотелось. Я никогда не слышала, чтобы он как-то оправдывал чью-либо слабость. Он не просто судил – он судил очень жестко. Какими чарами эта женщина его покорила? Я просто не понимала.
– Я думаю… Тед хочет сказать, что тебе нельзя показывать эти фотографии не из-за твоего возраста.
– Вы думаете, я не выдержу.
– Да, – сказала я. – Я думаю, ты не выдержишь.
– Я могу выдержать все, что выдержите вы, – заявил он, скрестив руки на груди.
– Почему? Потому что я женщина?
Он вспыхнул, будто смутился.
– Я не это хотел сказать.
Но хотел он сказать именно это. Ладно, ему же всего четырнадцать. Я спустила вопрос на тормозах.
– Анита – один из самых сильных людей, которых я знаю.
Питер прищурился:
– Она крепче Бернардо?
Эдуард кивнул.
– Крепче Олафа?
Я стала лучше думать о мальчике, когда он расположил их в такой очередности. Он инстинктивно почуял, кто из них страшнее. А может, дело в росте Олафа. Да нет, у Питера вроде чутье на плохих парней. Оно либо есть, либо нет, научить ему нельзя.
– И даже крепче Олафа, – ответил Эдуард.
Из-за скатерти донесся презрительный фырк – заговорило уязвленное самолюбие Олафа.
Питер посмотрел на меня уже по-другому. Он явно размышлял, пытаясь представить мою миниатюрную женскую личность в одном ряду с агрессивной, внушительной, мужской сущностью Олафа. И наконец покачал головой:
– Она не выглядит крепче Олафа.
– Если в смысле армрестлинга, то нет, – сказала я.
Он нахмурился и повернулся к Эдуарду:
– Я не понял.
– А я думаю, что понял, – сказал Эдуард. – А если нет, то объяснить это я не могу.
Питер стал еще мрачнее.
– В кодексе крутых парней, – обратилась я к Питеру, – очень многое нельзя объяснить.
– Но вы его понимаете.
Это прозвучало почти обвинением.
– Я много времени терлась среди очень крутых парней.
– Это не то, – сказал он. – Вы очень отличаетесь от всех женщин, которых я видел.
– Она отличается от всех женщин, которых ты когда-нибудь увидишь, – ответил Эдуард.
Питер посмотрел на меня, на него.
– Мама к ней ревнует.
– Я знаю, – сказал Эдуард.
Из комнаты донесся голос Бернардо:
– Можно нам уже опустить эту рогожу?
– Да неужто такие крутые супермены уже устали? – спросила я.
– Молочная кислота вырабатывается в мышцах у каждого, киска.
Я первая начала обзываться, поэтому пропустила «киску» мимо ушей.
– Тебе надо пойти к маме и Бекки на кухню, – сказала я.
– В самом деле надо?
Он смотрел на Эдуарда, ожидая от него разрешения.
– Да, – сказала я, пытаясь взглядом внушить ему, чтобы не вздумал перечить.
Но он смотрел только на мальчика. Они оба уставились друг на друга, и между ними что-то проскользнуло, знание какое-то, что ли.
– Уберите скатерть, – сказал Эдуард.
– Нет! – воспротивилась я и поймала Питера за руку. Повернула