Обсидиановая бабочка

но это было не так просто. Мои жалкие потуги оказались тщетны – все равно не удавалось достаточно наклониться.
– Давайте я надену их вам на ноги, чтобы вам не так низко пришлось нагибаться, – предложила сестра.
В конце концов я ей уступила, но даже когда я стала сама натягивать трусы с середины бедер, моя спина превратилась в конгломерат боли. Одевшись, я привалилась к кровати и даже спорить не стала, когда сестра нагнулась надеть мне носки. Она даже не говорила, что я слишком слаба, чтобы выписываться. Это было ясно и без слов.
– Мы с Вики проработали два года. А Мэг только начинала работать.
Глаза у нее были сухие, расширенные, и я заметила под ними черные круги, будто она не слишком много спала последние трое суток.
Я вспомнила тело, заклинившее дверь, и сестру, которую выбросили сквозь стекло. Вики и Мэг, хоть я и не знала, кто из них кто, да это было и не важно. Они мертвы, и им все равно, а сестра, которая сейчас помогает мне надеть черные джинсы, в вопросах не нуждалась. Мне только надо было слушать и вовремя хмыкать.
На задницу я смогла натянуть джинсы без помощи, застегнуть их на пуговицы и на молнию – все совершенно самостоятельно. Жизнь налаживалась. Я попыталась по привычке заправить блузку в штаны, но это требовало шевелить спиной сильнее, чем я предполагала. Кроме того, когда блузка навыпуск, не так заметно будет отсутствие лифчика. Вообще-то природа слишком щедро одарила меня, чтобы без него обходиться, но скромность не стоит боли. Сегодня по крайней мере.
– Я каждый раз, как закрываю глаза, вижу тех детей. – Она присела, держа в руках мою туфлю, потом посмотрела на меня. – Я думала, что мне будут сниться подруги, но я вижу только детей, тельца, и они плачут. Каждый раз, как закрою глаза, они кричат. Меня там не было, а я это каждую ночь слышу.
Наконец-то у нее на глаза навернулись слезы и тихо потекли по щекам, будто она сама не знала, что плачет. Она надела туфлю мне на ногу и опустила глаза, не обращая внимания на то, что делает.
– Пойдите к психологу или к священнику, к любому, кому вы доверяете, – сказала я. – Вам нужна помощь.
Она взяла с кровати вторую туфлю, подняла ко мне лицо. На щеках засыхали следы слез.
– Я слышала, что это какая-то вроде ведьма заставила эти трупы нападать на людей.
– Не ведьма, – сказала я. – За этим всем стоит не человек.
Она нахмурилась, надевая на меня туфлю.
– Это что-то бессмертное, вроде вампира?
Я не стала читать свою обычную лекцию, что вампиры не бессмертны, их только трудно убить. Ей эта лекция не была нужна.
– Я еще не знаю.
Она зашнуровала мне туфлю, но не слишком туго, будто это было ей привычно. И снова посмотрела на меня своими странно-пустыми глазами.
– Если оно не бессмертно, убейте его.
На ее лице была написана искренняя вера, какая бывает только у маленьких детей и у людей, у которых не все дома. Ни в ее потрясенных глазах, ни на бледном лице не было вопроса. Я отозвалась на эту веру – реальность подождет до тех пор, пока эта девушка будет готова ее принять.
– Если оно смертное, я его убью.
Она именно это и хотела услышать. И еще я и сама решила так после того, как увидела дела этой твари. Может быть, таков был план с самого начала – зная Эдуарда, почти наверняка так было. В его понимании раскрыть дело – значило убить. Убить их всех. Мне доводилось слышать о планах и похлеще. Как образ жизни – эта идея недостаточно романтична. Как средство остаться в живых – почти идеальна. Как способ сохранить бессмертную душу – никуда не годится. Но я готова была пожертвовать частицей своей души, чтобы остановить эту тварь. Вот тут, наверное, и возникла самая большая моя проблема. Я всегда была готова жертвовать душой, чтобы искоренить большее зло. Но почему-то тут же откуда-то появлялось зло еще большее. Сколько бы раз я ни спасала положение, ликвидируя монстра, объявился еще один монстр, и так будет всегда. Запас их был неисчерпаем. А я – нет. Частицы моей личности, которыми я жертвовала, чтобы победить монстров, были на исходе, и когда я их все израсходую, возврата не будет. Я стану Эдуардом в юбке. Я могу спасти мир и погубить себя.
Глядя в лицо этой женщины, в ее отчаянные глаза, полные беззаветной веры, я не знала, по душе ли мне такая плата за мои потери, но одно я знала точно. Я не могу сказать «нет». Я не могу допустить, чтобы монстры победили, даже если самой придется стать монстром. Прости меня, Бог, если это гордыня. Защити меня, Бог, если это не так.
Я вылезла из койки и отправилась искать монстров.

Я сидела, пристегнутая, на переднем сиденье «хаммера» Эдуарда, держась напряженно и осторожно и радуясь, что дорога гладкая.